сушилось белье. У подъездов бегали дети – чумазые, в рванине, но весело гогочущие. Эта мирная почти обстановка – точно в гетто персов – благотворно повлияла на Ивана. Тошнота отступила, зрение прояснилось, посторонний голос в черепе утих до едва слышного шепота. Белье и дети – признак нормальной жизни. Даже здесь, в трудовой зоне, можно наладить быт.
– В барак определиться еще успеешь. – Старик проследил за его взглядом. – Работать надо. Тут халявщиков не любят. Ты типа программист?
– Да. – Иван неопределенно пожал плечами.
– По специальности сможешь трудиться, только если проявишь себя у станка. Программистами у нас самые крутые парни работают.
Углубившись в промзону, они сошли с асфальта на дорогу, устланную квадратными чугунными плитами. То и дело, сигналя, мимо проносились электрогрузовики. Дымили черной копотью вдали высоченные краснокирпичные трубы. Серые стены цехов окружали со всех сторон, создавая лабиринт, и старик с Жуковым долго петляли в нем, пока добирались до нужного цеха. Старик поведал, что Хортицкий трудовой лагерь разделен на несколько автономных секторов. Лагерь большой, это сделано для наиболее эффективного контроля населения. Как говорится, разделяй и властвуй. Ивану все хотелось спросить про хищных кошек на острове, но он не решался, осторожничал.
– Это есть сборка номер один. – Трость поднялась над плитами, указав на здание размером с нормальный крытый стадион. – Раньше тракторы тут собирали, а потом…
Они подошли к здоровенным стальным воротам. Старик притормозил у электрощита на бетонном столбе. Помимо черных и красных тумблеров, на щите имелась темно-синяя пластиковая кнопка, никак не обозначенная. Вот ее старик и утопил пальцем, а затем отчетливо произнес:
– Илья Степаныч с новеньким.
Надо понимать, старика так зовут.
Створки ворот, чуть вибрируя, разъехались в стороны ровно настолько, чтобы можно было пройти.
Внутри было дымно, гудели компрессоры вентиляции, пахло пластиком и чем-то горелым. Свет проникал в цех через большие окна, расположенные метрах в десяти от пола, покрытого такими же чугунными плитами, как и вся горизонталь промзоны снаружи. Только тут поверх плит еще насыпали опилок, грязных, пропитанных маслом.
Ивана и старика поджидали двое вэвэшников, стояли, широко расставив ноги и похлопывая дубинками по ладоням – местный жест особого расположения к новичкам. А что, если захотят установить его личность? Ведь от наклеек-отпечатков давно не осталось и следа… Иван сбавил скорость.
Солнцезащитные очки вертухаев следили за каждым его движением.
Шаг, еще, ближе… Дыхание участилось, кровь стучала в висках. Только бы себя не выдать, авось пронесет и…
Он напрасно волновался. Здесь не надо прикладывать ладонь к сканеру. Здесь вообще ни у кого нет сканеров.
Идентифицировать личность? Да наплевать вэвэшникам на имя, данное папой-мамой. Гаркни личный номер, когда на тебя обратило взор руководство. Остальным можешь рассказывать что хочешь. Придумай какую угодно кличку, на которую будешь отзываться, высунув от радости язык. Старая жизнь – за периметром. Здесь имеет значение только татуировка на черепе, а прочие биометрия с биографией не только Ивана, но любого вообще раба никому не интересны.
Спрашиваете ли вы имена у колес своего электрокара, у подошвы ботинка, у крышки унитаза? Нет. Ни к чему. Главное – чтобы верно функционировали, выполняли то, для чего предназначены.
Вот и Жуков отныне сродни той самой крышке.
У ворот цеха сопровождающая и принимающая стороны обменялись репликами. Слова вроде знакомые, но в то же время какие-то странные.
– Доброго дня, шановни, – сказал старик.
– Та й вам не хвориты, дядьку, – прозвучало в ответ из-под респиратора.
– То вам вид мэнэ подарунок. Прыймайте.
Иван попытался понять, о чем говорят. Подарунок – это вроде подарок, созвучно. Террорист № 1 Жуков – тот еще подарок. Хвориты… Хворь, болезнь… Ага, значит, «и вам не болеть».
Все вокруг скрипело, жужжало, двигалось. А еще стравливало пар, пахло краской, отдавало тепло в спертый воздух цеха. Вертя головой по сторонам, Иван за стариком прошел мимо вэвэшников. И заметил: за ним наблюдают.
Работяга один интеллектуально очень вкалывал у станка – опуская пресс, задерживал его в нижней точке пару секунд и поднимал, ожидая, пока выдавленная из ленты горячего пластика емкость-коробочка отпадет от штампа, потом опять опускал пресс – а сам тем временем на новичка поглядывал.
Работяге лет тридцать с небольшим. Хотя кто знает, как на местных приятная лагерная обстановка влияет. Вряд ли молодит. Но так-то он вполне спортивный: плечи пошире, чем у Ивана, жира лишнего нет – это видно, ведь работяга не очень-то обременен одеждой. Фуфайка на голом теле расстегнута, и на груди у него набит рисунок – вроде вилки с крохотным держаком, но с тремя зубьями. Что за знак такой? Зачем?
Склонив к плечу лысый, как у всех тут, череп, работяга, уже не таясь, разглядывал Жукова.
– Хэй, москалыку, ты звидкиль? – спросил он, когда Иван, следуя за стариком, подошел ближе.
Из всего сказанного удалось понять лишь одно слово – «ты».
– Что, извините?
– Я говорю, ты откуда такой красивый? «Мэ» в личном номере – это шо такое? Минск, чи шо?
– Москва.
– Ох ты ж епсель! – Глаза вопрошающего округлились. – Ну красава! Жди ласковых гостей, москалик. Мы москвичей очень-очень любим… – Он недобро прищурился и, больше не проронив ни слова, занялся своими непосредственными обязанностями. Бзыч – пластиковая коробочка упала на ленту конвейера и унеслась вдаль. Бзыч – еще одна…
По периметру цех – что-то около километра. Жуков установил это опытным путем в тот же день, пока старик проводил ему экскурсию, рассказывая о красилке – отделении лакокрасочных работ, и о различных сборочных и упаковочных линиях с почти новым оборудованием, которое всего лет на десять старше Революции… Цех работал в две смены. И до конца первой старик велел соединить триста пар передних лап с обезглавленными пока что тельцами йоркширских терьеров. А вообще надо за смену соединять две тысячи пар с двумя тысячами телец.
Ивану стало смешно, когда он уяснил задачу. Надо же, в Союзе тысячи трудовых лагерей, в которых тысячи цехов, а он умудрился попасть в тот самый, где собирают точно таких же робопсов, как у министра Сидоровича. На соседней линии, кстати, собирали кошек-сфинксов, так что, памятуя о знакомстве с любимицей Мамонтенка, Иван встал у конвейера почти что с радостью. Делать безобидных терьеров все-таки приятнее, хоть работенка все же ему досталась нудная.
Рядом встал старик. Или же Иван рядом с ним, тут как посмотреть.
Положив трость на пол, Илья Степанович, несмотря на близорукость, ловко прилаживал к тельцам задние лапы, после того как терьеры побывали в руках у Жукова. С полчаса работали молча. Иван приноровился выхватывать из поддона
