хватало. Принадлежность к всесокрушающему вермахту очень льстила предателям. Только немцы были не дураки и уже тогда понимали, что война, похоже, сильно затянется, поэтому и решили создать РОА для пополнения «пушечного мяса», а также для пущего пропагандистского эффекта.
Но потом вдруг все пошло по-другому. Красная Армия начала гонять фрицев в хвост и гриву, и стало ясно — дело пахнет керосином. Изменники сильно заволновались, но выхода, кроме как до последнего драться за немчуру, у них не было. Мысль о советском плене заставляла этих сволочей жидким гадиться — они ведь кровью повязаны были, потому что перед подписанием контракта им предлагали своих же бывших товарищей расстреливать. Да и в плен «освободителей», в общем-то, старались не брать. Нашим бойцам поровну, по каким причинам человек врагу начал служить, и они вполне справедливо считали, что лучший подарок для мудаков из РОА — это пуля в лоб, даже если он успел задрать руки вверх. Я это начинание полностью поддерживаю. Только так с ними поступать надо, и нечего дело доводить до армейских особистов, которым закон запрещает пленных стрелять. Ребята в концлагерях как мухи мрут, предпочитая смерть предательству, а эти козлы сейчас получат лет по пятнадцать на валке леса в Сибири и, отсидев, дальше землю топтать будут. И где, спрашивается, справедливость?..
Я отвернулся в сторону от той шестерки, чтобы чуть-чуть отвлечься и не начинать разборок в камере. Хрен его знает, как все повернется. А ну как и урки захотят поучаствовать? Если все скопом навалятся — то на ноль в момент помножат. Так что будем сидеть тихо и ждать завтрашнего дня. Всяко-разно на допрос должны будут вызвать. Хотя мне непонятно, почему нас вообще сюда сунули. Ведь посчитали именно за шпионов, а закинули в общую камеру. Но с другой стороны, скорее всего просто не поверили, что мы можем быть разными шпионами-диверсантами. Судя по окружающей меня публике, они могли при взятии говорить, что у них папа — Гитлер, лишь бы на месте не пришили. А там пойдут допросы, протоколы, глядишь, и удастся жизнь сохранить… В принципе, наверное, так и есть. А из-за того, что мы говорили по-русски, нас, невзирая на французские документы, запихнули именно сюда. Непонятно только, откуда в Бургасе столько русскоговорящих? Особенно полицаев? Или они так драпали, что с Румынии до Болгарии добежали и не заметили? Хотя какая разница… Я пихнул в бок Птицына и сказал:
— Давай-ка, Игорь, поспим. Только массу давить предлагаю по очереди — мало ли что?
— Тогда спи первый — я не хочу…
Ну первый так первый. Подняв воротник куртки, я втянул голову в плечи и, привалившись к теплому боку товарища, закемарил. Потом мы с ним поменялись и незаметно наступило утро.
Глядя на оживление, которое с первыми лучами солнца посетило камеру, я спросил у вчерашнего соседа:
— Чего все так суетятся? Экзекуция готовится?
Тот, сделав вид, что не помнит вчерашней обиды, ответил:
— Не… Какая экзекуция? Мы же не у немцев. Завтрак сейчас будет, вот и зашевелились.
Угу… Понятно. Утренний жор — дело, конечно, хорошее, хотя я сильно сомневаюсь, что будут какие-нибудь разносолы. Но даже баланды мы с Игорьком не дождались, потому что в камеру вошел старший сержант с бойцом и, глядя в бумажку, запинаясь на иностранных фамилиях, сказал:
— Дюбуа и Ферне — на выход!
Мы с Птицыным переглянулись и, расталкивая народ, пошли к дверям. Сержант, оглядев нас, уточнил:
— Вы, что ли?
— Так точно…
Собеседник фыркнул и сказал, обращаясь к солдату:
— Видишь, Голубев, как эти падлы маскируются. Даже документы себе иностранные справили, но один хрен попались!
Потом нас вывели из камеры, и солдат, взяв на изготовку ППС, скомандовал:
— Руки за спину, не оглядываться! Шагом марш вперед!
Пройдя несколькими коридорами, мы поднялись по лестнице, где нас и разделили. Боец повел Игорька дальше, а меня сержант завел в кабинет и доложил:
— Арестованный доставлен.
Вышел, прикрыв за собой дверь и оставив пленного один на один со старшим лейтенантом, сидящим за большим столом. Я не успел удивиться, что следак один, как из соседней комнаты появился здоровенный старшина, который пихнул меня к табурету и приказал садиться. Ну вот теперь все нормально — и допрашивающий, и силовая поддержка при нем. А то поначалу мне даже странным показалось одиночество старлея. Старшой тем временем, покрутив мой отобранный при задержании липовый документ в руках, отложил его в сторону и, потерев красные воспаленные глаза, спросил:
— Что вы делали на корабле?
— Я на нем приплыл из Франции. Мы с товарищем воспользовались услугами капитана этого судна, который и провез нас в Болгарию. Плыли, прячась в потайной каюте, поэтому во время захвата нас и не заметили.
— Та-а-к… А этот паспорт ваш?
— Это «липа». Мне ее сделали подпольщики в Лионе.
Старлей, откинувшись на спинку стула, несколько секунд молча смотрел на меня. Потом, достав папиросу, постучал ее о пачку и закурил. Выпустив клуб дыма, продолжил допрос:
— Очень интересно… Если это «липа», то как ваше настоящее имя?
— Лисов Илья Иванович. Три месяца назад я входил в состав спецгруппы Ставки Четвертого Украинского фронта. Но потом был отозван в Москву. Выполняя задание во Франции, в результате провала был лишен возможности штатной эвакуации. Поэтому пришлось воспользоваться помощью бойцов Сопротивления. Все это, так же как и мою личность, может подтвердить генерал-полковник Колычев, который сейчас находится в столице.
Старший лейтенант слушал, криво улыбаясь, но не перебивал. А когда увидел, что я уже высказался, уточнил:
— Ага, то есть ты предлагаешь мне связаться с Москвой, затребовать целого генерал-полковника и сказать, что его человек нашелся? А не слишком ли фантастично звучит твоя история? Я бы еще понял, если б ты выдавал себя за бывшего пленного, который сбежал из лагеря и партизанил во Франции, а теперь решил двинуть на соединение со своими. Но лагерного номера у тебя, скорее всего, нет, поэтому ты и придумал такую историю.
