Министерства внутренних дел, было сделано с целью предупредить, свести на нет критику внутренней политики правительства. Инициаторы, режиссеры этого акта своей цели в общем достигли, резкой критики на сей раз не было, как отсутствовала и четкость в выдвижении альтернативы.
Из достаточно бесцветных прений привычных ораторов, многократно провозглашенных ими упреков и замечаний следует выделить несколько характерных эпизодов, привлекших общественное внимание. Дело в том, что прения по смете совпали с внезапной отставкой 3 марта министра внутренних дел Хвостова, что делало критику безадресной.
Хвостов, в прошлом видный депутат Думы, слыл ставленником «камарильи». О его темных связях в обществе сплетничали долго и нудно. Ходили слухи, что Хвостов метит в премьеры и, являясь шефом охранки, вознамерился прибегнуть к силе, готовит убийство Распутина. От всей этой истории разило авантюрой, уголовщиной, эти сомнительные тайны мадридского двора стали достоянием прессы. Но дело тут не в сочинительстве бульварных романов, а в поведении депутатов Думы от оппозиции, которые решили не упустить свой шанс. Лучшие ораторы от кадетов, во главе с Милюковым, заговорили с трибуны о «бульварном романе с приключениями». В этих «надгробных словах по Хвостову» ничего нового не содержалось, все опять завертелось вокруг «темных сил».
Эту сторону дела удачно обыграл социал-демократ А. И. Чхеидзе, призвавший кадетов перейти наконец от слов к делу, понимая под делом отклонение если не бюджета в целом, то хотя бы смет на охранку, тюрьмы и каторгу. Но, увлекшись, грузинский Цицерон сам попался в сети, ловко и вовремя наброшенные жертвами его обличений. Когда оратор бросил кадетам: вы опоздали с исполнением долга, который лежит на вас, Милюков парировал с места: «А на вас?» — «Совершенно верно», — продолжил по инерции оратор, уже не владевший ситуацией. Но этим промахи не закончились. Когда оратор заявил, что «власть не может защитить страну, власть провоцирует революцию, надо готовиться к ней», Марков бросил в упор: «А вы еще не готовы?» Совершенно растерявшись, грузин подтвердил: «Мы не готовы». Последующее уже не воспринималось, брошенный оратором клич к свободе утонул в гуле голосов…30 вызвав гомерический хохот.
Парадоксальная ситуация имела и эффектную концовку. Милюков, выступая после грузина, полемизируя с ним, заявил, что революция на пороге и альтернативы ей нет, пока. Позиция оратора была противоречива: он признавал трудное, безвыходное положение страны и одновременно заявлял, что пагубно поддерживать правительство. Надежных средств для изменения политики не было ни у царя, ни у оппозиции, так как, осуждая и левых, и правых, лидер кадетов конкретных мер по выходу из кризиса не называл. По-своему был прав его оппонент, который, отвечая Милюкову, сказал: «Я вас звал не к революционной, а к парламентской борьбе», и добавил, что нельзя вотировать смету Министерства внутренних дел этой власти. Чхеидзе не был поддержан. Прогрессивный блок предложил свою формулу перехода. Формула лишь констатировала многократно уже повторявшиеся фразы, что власть «держится старой политики», действует, как говорится, без руля и без ветрил, из-за «отсутствия руководящих идей», что растет дороговизна, нет борьбы с «немецким засильем», что идет сокращение посевных площадей, что налицо расстройство в снабжении населения продовольствием.
Эти последние строки резолюции несли отзвук общественной тревоги. Впервые проблема продовольствия ставилась как общенациональная, первостепенная. Далее формула напоминала о желательности реформ, указанных в соглашении шести партий, то есть Прогрессивного блока31.
Эта формула была принята, смета по МВД была утверждена, затем были утверждены сметы других ведомств, практически беспрепятственно. Обсуждение бюджета было закончено 26 марта на 49-м заседании. До пасхальных каникул, начавшихся 4 апреля, оставалось три заседания. Каникулы завершились 18 мая.
4-я сессия закончилась 20 июня. Месяц после весенних вакаций (13 заседаний) и три заседания, оставшиеся после бюджетных прений, можно было посвятить полностью законотворческой работе. Формально так и было, но обсуждалась преимущественно «вермишель». Дума отвлекалась от первостепенных проблем, а, с другой стороны, мелочовка, возведенная в высокий ранг закона, размывала само понятие последнего, что снижало авторитет высшего государственного нормативного акта.
За две первые сессии Дума одобрила около 2 тысяч «вермишельных» законопроектов. В этом отношении традиция, возникшая еще при Первой Думе, почти анекдотическое вотирование «прачечной и котельной в университете», продолжалась. В качестве примера «вермишельного» потока можно назвать вотирование актов: об увеличении в 1916 г. кредита, отпускаемого на канцелярские и хозяйственные расходы, об отпуске средств из государственного казначейства с 1916 г. пособия Петроградскому братству во имя Царицы Небесной и об утверждении произведенного по сей предмет в 1915 г. расхода. Пособия благотворительным братствам бесспорны, но нужны ли специальные парламентские решения по ним в каждом отдельном случае? Но у этих узких «законников», высмеянных либерально-демократической прессой, была и другая сторона, обойденная тогда вниманием. Дума пресекала внебюджетное растранжиривание народных средств, сдерживала рублем разбухание бюрократии.
В это же время Думе не хватало времени для обсуждения целого пакета весьма важных законов, связанных с укреплением основ национальной жизни. 31 мая на 50-м заседании Дума начала обсуждение законопроекта с весьма обязующим названием: «О крестьянском равноправии». По существу, речь шла об утверждении, точнее, думском согласии на закон, давно уже введенный в практику еще Столыпиным по статье 87 Основных законов. 5 октября 1906 г. он был внесен премьером во Вторую Думу, но попал в повестку дня лишь через десятилетие после своего появления. Сей младенец успел стать отроком. Закон назывался, как при Столыпине: «Об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и лиц бывших податных сословий»… Название несколько неуклюже и во второй части весьма неточно, ибо «бывшие податные сословия» таковыми по-прежнему оставались, неся на себе все налоговое бремя. Перед пленарным слушанием в Думе закон обсуждался в судебной комиссии Думы, которая внесла в него некоторые поправки, не изменившие его сути, его основных положений. Докладчик этой комиссии на общем, пленарном заседании, В. А. Маклаков, отмеченный в свое время Столыпиным как вдумчивый юрист, подчеркнул огромную значимость проблемы, законом поставленную: «У нас один лозунг — это новый лозунг новой России — полное уравнение крестьян с другими сословиями… только Государственная Дума, как из народа вышедшая, должна иметь мужество решить крестьянский вопрос до конца»32. Конечно, обсуждавшийся проект полного равноправия не нес. Это особенно отмечалось в прениях. Одними, справа, с удовлетворением, другим, слева, с неодобрением. Представитель правительства, товарищ министра внутренних дел граф А. А. Бобринский (крупный землевладелец, лидер Совета объединенного дворянства, депутат Третьей Думы), с удовлетворением заявил, что исправления, внесенные думской комиссией, «встречают со стороны правительства в общем полное сочувствие, а имеющиеся замечания несущественны и
