посуди, кожа белая и бледная — без грана животворящего изумруда, прямо как у покойника. Сам голый, а из тела во все стороны какие-то листья и ветки торчат. Если не Гуль, то Лясун Бородатый — вона, в волосах иглы сосновые растут!
— Лясун? — Я наморщил лоб. — А, Леший, что ли? — наконец догадался я.
— Ага! — Судорожно кивнул хлопец. — Натурально, Лясун!
А сосновые иголки реально заполонили мою спутанную и сбитую в колтуны бороду. Умудрился в бору нацеплять, когда воду у родника глыкал. И как я ни пытался их оттуда вытрясти, нифига у меня без расчески не получилось. Борода ссохлась и стала напоминать старую паклю, её теперь только лошадиным гребнем раздирать, или попросту сбрить к чертям собачьим.
— Да это просто иголки в бороду набились, — так и пояснил я пацану, — пока я сюда от моря через сосновый бор шлепал. А ветки — так одежды у меня никакой не осталось, когда меня на берег выкинуло…
— Откуда выкинуло? — Изумленно воскликнул паренек.
— Из моря, вестимо, — вновь добродушно произнес я. — А что не так-то?
— Так в том окияне такие жуткие морские Твари водятся, которым даже наша лесная Нечисть, да Нежить на один зубок! Мы даже на берег выходить опасаемся, хотя рыбки морской временами, страсть, как хочется! Так как же ты выжил, старче?
Ага, паренек, наконец-то, рассмотрел во мне заслуженного пенсионера. Похоже, что стах перестал застилать ему глаза. Хотя, в определенной храбрости ему не откажешь, ведь взял же он меня «в полон».
— Да не помню я ничего, — выдал я, в общем-то, официальную версию своего появления на пляже. — Очнулся у самого берега воде. Из одежды — только рваные тряпки, которых едва-едва срам прикрыть хватило. Вот и пришлось себе юбку из говна и палок… травы и веток, — поправился я, увидев округлившиеся глаза моего нового знакомца, — соорудить. А ты меня, значит, за Хозяина Леса принял.
— Вестимо, принял! — Качнул головой парнишка.
— А что это мы с тобой паря, не познакомимся никак? — спросил я его. — Меня Гасаном кличут. По батюшке — Хоттабычем. Старик Хоттабыч, одним словом. Можешь так меня звать-величать, — подстроился я под слегка архаичную речь паренька, — я уже давно привык. — А что? Я ж реально старый пердун.
— Гасан? — Вновь изумленно покачал головой пацан. — Хоттабыч… Чудные же в ваших краях имена!
— А тебя как прозвали?
— А я — Первуша, — бесхитростно представился паренек.
Ну, да, а его родня, по-видимому, особо с именами не заморачивалась: первым в семье уродился, значит — Первак. Вторым — Вторак, а третьим, стало быть — Третьяк. А что, удобно.
— Первым, значит, у тятьки с мамкой народился? — Констатировал я полученную информацию.
— Вестимо, первым, — ответил Первуша. — А у вас разве не так?
— По-всякому бывает… А скажи-ка мне, милый друг, что это у вас за непотребство на этой полянке творится? Что за жуть? Как можно так с людьми… — У меня даже слова в глотке застряли, когда я представил, что здесь на самом деле могло твориться.
— Так Стрига же… — Судорожно сглотнув, произнес парнишка, еще крепче сжав в руках копье побелевшими пальцами. — Здесь она ежегодную кровавую дань с наших сёл и деревень собирает. А в этом месяце нашему хутору выпало жертву выбирать… — Пацан шмыгнул носом и закатил под лоб заблестевшие от влаги глаза, боясь расплескать скопившиеся в них слезы. — Василинку… мою… всем миром выбрали… — Его губы задрожали, а голос прервался — справиться с нахлынувшими чувствами ему не удалось. — А я… не успел…
— Ты, внучок, погодь крокодиловы слезы проливать! — Прикрикнул я на паренька, стараясь привести его в чувство. — Чего-то я на полянке ни свежей крови, ни свежих потрохов не разглядел! Может, еще не все потеряно?
— Так она здесь только мужиков разделывает и пожирает… — Голос пацана дрожал, но он честно пытался справиться с собой. — А баб, особенно девок молодых, в свое логово уводит… И всё… — Он обреченно вздохнул, громко шмыгнув носом. — Никогда больше не увижу голубу мою…
— Отставить сопли, боец! — Рявкнул я, заставив Первака испуганно вздрогнуть. — Мужик ты, или где? И с какого хрена вы какой-то Стриге людей на погибель приводите? И, кстати, что это за Тварь?
— Ведьма это, лесная, — пояснил пацан, вытерев сопливый нос рукавом и «промокнув» слезы кулаками. — Людоедка она…
— Так чего же вы терпите-то? — натурально изумился я. — Безвинных людей, словно свиней, ей на заклание отправляете? Собрались бы всем вашим миром, да оторвали бы ей руки-ноги и башку в придачу! Или тру̀сы одни в вашей деревне собрались?
— Как же, старики баяли, что лет двести назад взбунтовалась деревенька одна, — ответил пацан, — не пожелала старой Ведьме ежегодную дань отдавать… Только не смогли они всем миром Стригу победить! А Ведьма напустила на них, да и на всех остальных в придачу Черную Немочь… Деревенька та вымерла, да и остальные едва-едва выжили — не успевали своих мертвецов хоронить… Скота тоже полегло без счету, что потом пару десятилетий, тем кто выжил, жить впроголодь пришлось… Вот и не решаются старшие против Ведьмы выступать. Уж лучше, говорят, одну жертву в год Стриге отдадим, чем всем полечь, — закончил свой невеселый рассказ Первак.
— Значит, говоришь, лучше в постоянном страхе жить? — Почесал я свою свалявшуюся бороду, набитую растительным мусором — сосновые иголки жутко раздражали кожу.
— Это они так за всех решили! — Сверкнул глазами пацан.
— А ты, значит, не боишься?
— Я за Василинку голову свою сложить готов! — возбужденно произнес он. — Только… только… не успел… — И он вновь активно зашмыгал носом, уронив копье и упав задницей на землю.
— А ну, встал! — рявкнул я так, что по лесу пошло гулять эхо. — И оружие подбери, размазня! Голову сложить, ума много не надо? Как же ты девушку свою спасать думал?
— Не знаю… — Пацан виновато пожал плечами и послушно подпрыгнул, подобрав копье с земли и вопросительно уставившись на меня.
— Челюсть вперед! — Продолжал я наставлять новобранца на путь истинный. Иначе, какой из меня генерал? — Я из тебя еще настоящего
