Сердито последнюю фразу произнесла, будто в лицо ему обидой за маму плеснула. И акцент на слове «совсем» довольно болезненный сделала, чтоб хоть немного отец прочувствовал. А то развел, понимаешь ли, оправдательную философию… Лучше бы вообще на эту тему помалкивал! И ел бы свою непрожаренную картошку, если ему так нравится! И вообще… Как-то не вписываются в нынешние семейные обстоятельства эти рассуждения о сермяжной вольнице, потому что душком дешевого подсолнечного масла отдают!
– Ладно, пап, пойду я. Спасибо за угощение, все было очень вкусно.
– Да погоди, Сань… – торопливо потянул он ее за локоть, пытаясь усадить обратно на хлипкий табуретец. – Ты что, обиделась, да?
– Нет. Ничего я не обиделась. Просто мне и в самом деле пора.
– Ну… Если так…
В прихожей он принялся суетливо подавать ей ветровку, и пришлось неловко прогнуться в спине, чтобы попасть в рукава. Из комнаты выглянула Катя, встала в проеме двери, прошелестела тихо, неуклюже стараясь прикрыть сожалением явное облегчение:
– Уже уходите, Санечка?
– Да, Катя. Ухожу. Счастливой вам дороги, и Тимоше там привет передавайте…
– Да, конечно. Спасибо вам за все, Санечка.
– Да не за что…
Вышла в синие июньские сумерки и только тогда расслабилась, вздохнула грустно. И тут же почувствовала, как рядом пристроилось одиночество, будто поджидало ее за углом соседнего дома. Сразу захотелось плакать – от обиды на всех. Особенно на отца. Ишь разговорился про гордую и трудную самостоятельность, философ доморощенный! А откуда она двести тысяч для него добыла, так и не спросил…
Так. А вот плакать на улице совсем даже не обязательно. Хоть и папа у тебя идеалист, и мама наивно-истово тянет «шагать в ногу со временем» – все равно не обязательно. И вообще, сиротская печаль ей не к лицу, слишком его выражение упрощает. Подвяжи такое лицо белым платочком с узлом на макушке – чистая выйдет доярка из села Кочкино, как мама давеча выразилась. То есть простая, как парное молоко. И поступки так же просты – маму обманула, зато папу выручила. Такая вот получилась добрая злая доярка. А если еще косу доярке в руки дать… Вжик-вжик, росная утренняя трава к ногам падает…
Ладно, хватит всякие глупости о себе воображать. Скорее домой и спать, спать, отсыпаться за вчерашнюю обиженную бессонницу… Интересно, а Кирюша уже доехал до своей «Стройки любви» или нет?
Всю ночь она проспала как убитая. Правда, убитость эту растревожило-таки сонное утреннее видение – будто Кирюша стоит за дверью и не решается надавить пальцем на кнопку звонка. И она будто бы ободряет его ласковым маминым голосом: ну же, давай, я все прощу… Я готова сунуть свое самолюбие куда подальше, до лучших времен…
Проснулась, подняла голову от подушки, глянула на часы – ого, уже половина десятого! И вздрогнула от разлетевшегося по квартире звука дверного звонка. Подскочила с постели, рванула к двери, ведомая еще не улетевшей сонной мыслью – решился-таки раскаявшийся Кирюша надавить на кнопку звонка!
Даже в глазок не посмотрела. Распахнула… И ткнулась взглядом в недовольное лицо Поль.
– Привет! Дома, слава богу. Я тебе пятнадцать раз позвонила, а ты трубку не берешь! Пятнадцать раз испугаться успела!
– А чего тебе вздумалось пугаться? Утро же, я еще сплю…
– Ну как это «чего пугаться»! Все-таки тебя парень бросил… Мало ли что!
– То есть ты решила, что я с горя могу сигануть вниз с шестого этажа?
– Ну, можно и не вниз… У нас в доме, например, одна такая горемычная недавно таблеток наглоталась. Да всякие могут быть варианты!
– Ой, да иди ты со своими вариантами знаешь куда! Я что, похожа на убитую горем неврастеничку?
– Что значит «иди»! Я места себе с утра не нахожу, через весь город к ней еду, а она – иди! Я, между прочим, даже кофе не успела попить! Вот сейчас обижусь и вообще уйду!
– Да ладно, заходи, не выпендривайся. Ставь на кухне чайник, а я в душ… Посмотри там в холодильнике чего-нибудь на завтрак…
– Да уж посмотрю, конечно, в моих аппетитах можешь не сомневаться.
Аппетиты у Поль оказались действительно из тех, которые сомнениям не подвержены. Пока она полоскалась под душем, успела и яичницу сварганить, и салатик нарезать, и организовать порядочную горку бутербродов с сырокопченой колбасой, что давеча для Кирюши была куплена.
– Куда нам столько бутербродов, Поль? Мы ж не съедим.
– Кто не съест? Я не съем? Обижаешь, матушка… Я такой колбаской только по праздникам угощаюсь, так что пусть пузо лопнет, а съем!
– Да на здоровье. Повезло тебе с конституцией организма – ешь много, а не толстеешь…
– Да. Хоть в этом повезло. Садись давай, чего в дверях выстроилась? Яичницу тебе положить?
– Не-а. Я буду только кофе и йогурт.
– Ну и фиг с тобой. Бедным и голодающим больше достанется.
Поль удобно устроилась на стуле, сглотнула голодную слюну, потом на секунду застыла над своей тарелкой, держа в одной руке бутерброд, в другой вилку. Так на секунду дирижер застывает перед оркестром со своей палочкой – будто в предвкушении первых звуков музыки. Наверное, это и есть самая счастливая секунда – короткое, но яркое предвкушение. И не важно, чего предвкушение – музыки или еды… Каждому свое.
– Слушай, Сань, вообще-то у меня к тебе дело… – уже с набитым ртом невнятно проговорила Поль. – Можно, я у тебя поживу? Недолго, месяц всего, пока сессия идет?
– Ну… Можно, конечно… А что случилось, Поль?
– Да понимаешь, не могу я больше мать видеть! Она злая такая в последнее время стала, все нудит, нудит… Я вчера огрызнулась, а она меня дармоедкой обозвала.
– Да ты что?
– Ну да… А главное, знаешь чего самое обидное?
– Чего, Поль?
– А то, что она меня платной учебой попрекает. Все время орет: я тебя не вытяну, я тебя не вытяну! А как заикнешься про заочное – мол, на работу пойду и сама себе на учебу заработаю, – так еще больше орет! Вот как ее понять, скажи? Хотя, в общем и целом, все и так понятно… Всплеск властного материнского самоутверждения как компенсация безмужнего климакса…
– Поль! Эк ты о матери-то! Ничего себе загнула!
– Да ладно, молчи уж… И вот еще что… Если она тебе позвонит… Ну, чтобы проверить и все такое… В общем, ты извини, конечно, но я матери про тебя наплела с три короба! Что тебя парень бросил, что ты в жуткой депрессухе находишься и что у тебя и впрямь эти… Как их… Позывы…
– Не поняла… Какие позывы?
– Ну, что ты можешь вот-вот с шестого этажа сигануть! У меня мать женщина прямая, она без подходцев может спросить, прямо в лоб! Так что имей в виду…
– Что – спросить? Нормально ли проходит мой полет с шестого этажа?
– Ну ладно, не злись. Я же как есть говорю.
