начинает сказываться. Он чувствует это и берет контроль в свои руки, насаживаясь на меня, хотя я и нахожусь сверху.
Я закрываю глаза, концентрируясь на восхитительном трении между нами, когда Григорий заполняет меня, и каждый его толчок ударяет по той сладкой точке глубоко внутри меня. Мне нужна эта разрядка. Мне нужен он.
Пот струится по нашей коже, а комната наполняется звуками нашего страстного союза. Руки Григория перемещаются вверх по моему телу, обхватывая груди, пока он продолжает входить в меня. Он неумолим, его глаза горят в моих, когда он берет под контроль оба наших тела.
— Григорий, — стону я, мой оргазм нарастает. — Я уже близко.
— Давай, — рычит он, его дыхание прерывисто. — Кончи для меня, детка.
Эти слова посылают меня за грань, и я выкрикиваю его имя, когда меня настигает кульминация. Мое тело бьется в конвульсиях, обхватывая его член, пока он не стонет и не вздрагивает, его разрядка становится горячей и влажной внутри меня.
Мы падаем на кровать, наши груди вздымаются, когда мы переводим дыхание.
Хорошо, что я все еще желанна. У нас с Григорием есть удивительная способность стабилизировать друг друга несколькими словами, взглядом или прикосновением. Мы словно две стороны одной монеты, идеально сбалансированные и в то же время совершенно разные.
Затаив дыхание, я лежала рядом с Григорием, тепло его тела успокаивало меня. Часть меня, та, что всегда на взводе, всегда продумывает следующий ход, отчаянно жаждет сигареты, тоска, которая стала слишком знакомой. Но я бросила, как только узнала о растущем внутри меня ребенке. Это одно из тех решений, которые не похожи на выбор, не совсем, не учитывая того, что поставлено на карту.
Григорий тоже бросил, по крайней мере, так он мне сказал.
— Ты когда-нибудь скучаешь по этому? — Спрашиваю я неожиданно, мой голос звучит как тихое признание в тихом воздухе. — По куреву, я имею в виду.
Он поворачивает голову, его взгляд встречается с моим, и в нем появляется понимание, общие воспоминания о бесчисленных ночах, проведенных на крышах или на задних сиденьях машин, и о свечении сигареты в темноте.
— Иногда, — признается он, его голос такой же низкий. — Но сейчас есть вещи получше, которыми можно дышать.
Его слова вызывают на моем лице небольшую улыбку, в которой мелькнул смешок.
— Да? — Поддразниваю я. — Например?
— Например, вот так, — говорит он и быстрым движением сокращает расстояние между нами для нежного, ободряющего поцелуя.
Нам не нужны слова, чтобы передать все, что за этим последует, за нас говорит тишина, наполненная тяжестью наших общих мечтаний и невысказанных обещаний. Пока нам достаточно просто быть вместе, в тишине, чтобы единым фронтом смотреть в неопределенное будущее.
12
РОМАН
Я вхожу в кабинет Луки с таким видом, будто я здесь хозяин, что, будем честны, не так уж далеко от истины, когда речь идет об улицах, которыми мы управляем. У Луки уже такое выражение лица: "Я слишком стар для этого дерьма", но он терпит мое обаяние, потому что в глубине души знает, что оно вносит баланс в нашу операцию.
— Доброе утро, солнышко, — приветствую я его, плюхаясь в кресло с грацией кошки, претендующей на свой трон. — Как сегодня поживает наша империя теней и секретов?
Лука не упускает ни секунды, его взгляд по-прежнему прикован к лежащему перед ним отчету.
— Темнее и секретнее, благодаря тебе. Не желаешь пролить свет на этот "небольшой инцидент" на окраине, с которым ты так ловко "справился"?
Я отмахнулся от него с ухмылкой.
— Ты же меня знаешь, просто слежу за тем, чтобы улицы были безопасны для демократии и яблочного пирога.
Он вздыхает, ущипнув себя за переносицу.
— Роман, почему меня не поставил в известность?
Классический Лука, полагает, что я просто забыл его подключить. Обычно я бросаю в его сторону какое-нибудь дерзкое замечание, уверяю его, что это вылетело у меня из головы, пока я был слишком занят тем, чтобы удержать город от разрыва на части. Но в этот раз обычные отговорки кажутся мне свинцом во рту.
Я неловко отодвигаюсь. Я не привык прикусывать язык, ни тогда, когда дело касается Луки, ни кого-либо еще. Но это… это было по-другому. Лука ждет, и кажется, что его терпение иссякает с каждой секундой. Этот человек может переждать святого, клянусь.
Наконец, я решился:
— Я держал это в себе, потому что сам справился с этим, — признаюсь я, в моем голосе смешались пренебрежение и намек на что-то, чему я не могу дать четкого определения.
— С чем именно?
— Это личное, — признаюсь я, каждое слово на вкус как пепел. — Не хотел, чтобы беспорядок перекинулся на остальных.
— Личное, — повторяет Лука, перебирая это слово, словно пробуя изысканное вино. — С каких это пор ты все воспринимаешь лично, Роман? Ты всегда первый втягиваешь нас в свои драки.
Похоже, у терпения Луки есть предел, и я вижу, что нахожусь в опасной близости от того, чтобы его перейти. Его взгляд заостряется — явный признак того, что он не купился на полуправду, которую я продаю.
— Роман, это на тебя не похоже. Выкладывай.
Глубоко вздохнув, я понимаю, что пришло время выложить все начистоту, без фильтрации.
— Были разговоры, — начинаю я, мой голос ровный, несмотря на беспокойство. — Среди нижних чинов. Разговоры о том, кто будет главным, когда Лана… когда она на некоторое время выйдет из игры, с ребенком и всем остальным.
Выражение лица Луки мрачнеет при упоминании о разногласиях в наших рядах, но я продолжаю.
— Они поставили под сомнение ее авторитет, Лука. Говорили, что синдикат будет уязвим, если она будет сидеть с хлюпающим ребенком.
В этих словах чувствуется горький привкус, как и в неуважении и недооценке сил Ланы. В глазах Луки отражается тот же гнев, молчаливое обещание расплаты.
— Я не мог этого допустить, — продолжаю я, и огонь моей убежденности сжигает все остатки нерешительности. — Я воспринял это как нападение на Лану, на нас. Поэтому я дал понять, что буду здесь, чтобы защитить ее. Нашу семью, наш синдикат. Несмотря ни на что.
— Ты дал понять? — Повторил он, спокойствие в его голосе опровергает буря, зарождающаяся в его взгляде. — И как именно ты передал это послание, Роман?
Теперь уже не отступиться, не приукрасить правду о том, что я сделал.
— Я разобрался с несогласными, — признаю я, мой тон так же тверд, как и моя решимость в тот момент. — Показал им наглядно. Это был единственный способ убедиться, что послание было громким и ясным.
Последовавшее за этим молчание тягостно, в
