Читаем без скачивания Второе дыхание - Дик Фрэнсис

Я смутно припомнил, что из всех пород фризская — самая удойная, а потому принялся с оглядкой пробираться через стадо, пока не нашел весьма мирную на вид фризскую корову, рядом с которой лежал довольный теленок. Доить коров мне раньше никогда не приходилось. Как только я дотронулся до коровы, здоровенная скотина поднялась на ноги и недружелюбно уставилась на меня огромными скорбными очами. Если бы не сосущий голод, я бы, пожалуй, немедленно отступился, особенно когда корова вытянула шею и испустила низкое мычание. Все ее друзья и родственники тут же поднялись на ноги.

Набрать молока мне было не во что, кроме как в футляр от фотоаппарата. Футляр был мерзкий, склизкий, насквозь пропитанный грязью.

Я опустился на колени рядом с фризской матроной, которая повернула голову и удивленно уставилась на идиота, которому вздумалось использовать ее молоко в качестве жидкости для мытья посуды. Но после того, как я в четвертый раз протер футляр и вылил его содержимое, то, чем он наполнился в пятый раз, выглядело куда белее, чище и съедобнее, чем в первый.

Однако отхлебнуть я решился только на шестой раз. Молоко было теплым, жирным, пенистым, со слабым привкусом глины. Следующую порцию я попробовал уже увереннее и наконец десятую выпил целиком. Но тут терпение коровы иссякло. Она хлестнула меня хвостом по носу и с достоинством удалилась.

Желудок мой ненадолго успокоился. Я вернулся в разрушенную деревню и прополоскал футляр в одной из загрязненных цистерн. Потом влажным подолом рубашки оттер грязь со своего фотоаппарата, который к тому времени успел высохнуть. Я несколько раз надавил на кнопку, открывающую затвор. С третьего раза она наконец сработала: фотоаппарат не просто щелкнул, а перемотал пленку.

Я истратил еще два кадра на то, чтобы сфотографировать разоренную деревню. Коров, наверное, тоже стоило бы щелкнуть: большая часть стада увязалась следом, и теперь коровы стояли рядом, наблюдая за мной с кротким любопытством, но только от тридцати шести кадров, которые у меня были, осталось всего ничего. А коровы и есть коровы — чего их фотографировать? Они не более занимательны, чем грибы, которых нету.

Карибское море снова было залито солнцем.

Судя по положению солнца, наступил полдень. Но за мной никто не прилетел.

С тех пор, как мы с Крисом улетели с Большого Каймана, прошло уже больше двух суток. Нас давно должны были хватиться!

Помощь придет!

Я забрел во второе бетонное строение — просто затем, чтобы не сидеть на месте, — и все так же бесцельно отодрал одну из болтающихся панелей, свисающих со стены. Теперь сейф целиком открылся моим глазам: квадратная серая стальная коробка, примерно два на два фута, вделанная в стену на уровне пояса. Я нахмурился. Если бы не ураган, этого сейфа вовек бы никто не нашел. Неплохая идея — скрыть само существование сейфа!

Я попытался его открыть, но стальная коробка устояла даже перед бурей — что ей слабые руки метеоролога!

Запор состоял в основном из короткого плоского рычага, но для того, чтобы его поднять, требовалось набрать код на специальной панели, где были не только цифры, но и подписанные под ними буквы, как на кнопочном телефоне. Не слишком ли сложный замок для скромной грибной плантации? Еще одна тайна, еще один неразрешимый вопрос в ряду других вопросов.

Я вздохнул, вышел на улицу. Коровы бродили по бывшей деревне и жадно тянулись к воде в грязных цистернах. Если бы они изо всех сил вытянули шеи, они бы, пожалуй, могли дотянуться до воды, но, по всей видимости, они еще не настолько страдали от жажды.

Я подумал, как интересно, что коровы не делятся по породам, а бродят вперемешку, «шаролезы» вместе с фризскими, бык породы «брамин», происходящей от священных индийских коров, — среди мясных «херефордов», а вдалеке виднелось несколько черных великанов, которых я поначалу и не заметил: «абердинские энгусы».

Человеческий мозг иногда выкидывает странные трюки. А бабушка к тому же приучила меня не мешать клеткам мозга выстраивать случайные связи между идеями, на первый взгляд не имеющими друг к другу никакого отношения.

Когда мне было лет десять, у меня был приятель, которого звали Энгус. У него были очень большие, оттопыренные уши. Над ним все смеялись и прозвали его Абердинцем, оттого что уши у него были совсем как у коровы. Он из-за этого все время плакал и впал в такую депрессию, что его родители сделали ему операцию. Но после операции мальчишки все равно дразнили его и говорили: «Что, пришпилили тебе лопушки к котелку?», и он снова плакал. А моя бабушка сказала бедному Энгусу-Абердинцу: «Скажи спасибо, что у тебя вообще есть уши — мог бы ведь и совсем глухим уродиться».

Странно, что именно здесь я вспомнил нашего лопоухого Энгуса. Да, бабушка, наверное, поставила бы мне на вид, что хоть у меня нет ни еды, кроме молока, ни обуви, ни нормальной постели, но зато я жив.

Я вернулся в бетонный дом и, не раздумывая, набрал на панели слово «Энгус» цифрами — 05726.

Ничего не произошло. Ничего не щелкнуло, не мигнуло. Лопоухий Энгус не помог отпереть сейф — да и с чего бы?

Поскольку делать все равно было нечего, я пересек то, что когда-то, видимо, было деревенской площадью и еще раз заглянул в тот бетонный дом, где провел ночь — точнее, полночи.

Зачем на грибной плантации домик со стенами толщиной в четыре фута и крышей, способной противостоять урагану? Грибной плантации такой домик совсем ни к чему, а вот метеорологической или сейсмической станции очень бы пригодился. Приборы и записи уехали вместе с обитателями, но здание, где стоит, к примеру, сейсмограф, само должно быть очень прочным и устойчивым, чтобы оттуда можно было регистрировать отдаленные землетрясения. Должно быть, бетонный пол тут такой же толстый, как стены.

Я снова вышел на улицу, взглянул на безоблачное голубое небо, прислушался к затихающему шуму волн внизу. На самом деле все, что меня интересовало, — это спасательный вертолет. Но вертолета было не видно, не слышно.

Эвелин небось загорает сейчас у себя на Сэнд-Доллар-Бич и гадает, куда подевались Крис с Перри. Однако, с другой стороны, Один все еще где-то бродит, и Эвелин вполне могла уехать в горы — хотя какие там, во Флориде, горы!

Мысли мои продолжали блуждать вслепую. В доме Робина на гостей, которым вздумалось искупаться среди ночи, набрасывается полиция с пистолетами, и охранная фирма потом звонит по телефону, проверить, все ли в порядке. «Да, — беспечно ответил Робин, — да, это Херефорд».

Херефорд? Я стоял на Троксе и смотрел на рыже-белую корову. Корову породы «херефорд». А что, если загадочный Робинов «Херефорд» был для охранной фирмы на Сэнд-Доллар-Бич чем-то вроде пароля? «Херефорд»… «Херефорд»… Все в порядке.

А почему бы и не попробовать?

Люди часто пользуются одним и тем же паролем в разных ситуациях, просто потому, что один пароль запомнить проще, чем несколько.

Впереди у меня по-прежнему была целая вечность. Я просто развлекался от нечего делать. Я вернулся к сейфу, набрал 8262 («Хере») и 7563 («Форд»), и тут же раздался громкий щелчок.

Ошарашенный, я взялся за ручку и попытался повернуть. Рычажок легко поддался, и дверца бесшумно отворилась.

Внутри никаких сокровищ не обнаружилось — по крайней мере, на первый взгляд. На обтянутом тканью дне сейфа лежали всего две вещи. Желтая коробочка — электронный приборчик с циферблатом и коротким стерженьком на конце витого шнура, как у телефона. По всей видимости, счетчик Гейгера. Мне уже не раз приходилось иметь дело с такими штуковинами. Я взял приборчик в руки и включил. Он отозвался редкими неритмичными щелчками. Точно, счетчик Гейгера. Считать ему тут особо нечего. Счетчик Гейгера подсчитывает частицы с высокой энергией, образующиеся в результате распада радиоактивных веществ. В стерженьке находится заполненная газом трубочка, которую много лет назад изобрели физики Гейгер и Мюллер. Частица высокой энергии, проходя через трубку, ионизирует газ, в результате чего он становится проводником, и возникает импульс электрического тока, который и вызывает эти щелчки.

Рядом со счетчиком Гейгера лежала светло-коричневая папка — самая обычная папка, в каких хранятся документы в конторах.

Я раскрыл папку. Там оказалось примерно двадцать листков бумаги, почти все разного формата, с официальными шапками и без них, и все — на иностранных языках, незнакомыми алфавитами, большую часть которых я даже не мог определить. И почти на каждой странице, независимо от языка, встречались буквенно-цифровые обозначения — и вот их-то я узнал сразу, и они мне очень не понравились. Некоторые листки были сколоты попарно, а два, похоже, были списками адресов. Но они были написаны незнакомым алфавитом — вроде бы арабским, — так что прочесть их я все равно не смог.

Я положил папку обратно в сейф, но дверцу закрывать не стал. Задумчиво вышел обратно на солнышко. Коровы повернули головы и уставились на меня. Некоторые замычали. Кое-кто задрал хвост и уронил лепехи дымящегося навоза. М-да, не самые занятные собеседники…