Ощущая все возрастающий жар, он распростился с этой мыслью.
Нестерпимая жажда загнала его в дом, и там он умудрился найти кувшин вина. Но легче от вина не стало, поскольку очень скоро Криспа вывернуло снова.
Он выполз из дома, дрожа и задыхаясь от собственного зловония.
На небе сияла полная луна, такая безмятежная и прекрасная, словно никакой холеры не существовало на свете. Это было последнее, что запомнилось Криспу в ту ночь.
* * *
– Хвала Фосу! – где-то далеко-далеко проговорил еле слышный голос.
Крисп открыл глаза и увидел над собой озабоченное лицо Мокия, а за ним – восходящее солнце.
– Нет, – сказал он. – Еще рано. – И тут память вернулась оглушительным ударом по голове. Он попытался сесть. Руки Мокия уложили его обратно. – Моя семья! – выдохнул Крисп. – Отец, мама…
Изможденное лицо жреца помрачнело.
– Фос призвал твою мать к себе, – сказал он. – Твой отец и сестра еще живы. Если будет на то воля благого бога, он даст им силы продержаться до тех пор, пока я оправлюсь и смогу им помочь.
Теперь он позволил Криспу сесть. Крисп попытался оплакать Таце, но обнаружил, что холера так иссушила его тело, что он не в силах выдавить ни слезинки. Ифантий, уже вполне оклемавшийся, протянул ему чашку с водой. Он осушил ее за один присест, как и жрец свою.
Криспу пришлось буквально принудить себя посмотреть на Фостия с Костой. Глаза и щеки у них ввалились, кожа на руках, ногах и лицах натянулась и высохла. Только тяжкое дыхание да непрекращающийся поток поноса указывали на то, что они еще живы.
– Поторопитесь, святой отец, умоляю, – сказал Крисп жрецу.
– Я постараюсь, юноша, обязательно постараюсь. Но сперва…Мокий обернулся, ища глазами Ифантия, – принесите мне, пожалуйста, поесть. Никогда в жизни не чувствовал себя таким истощенным.
Ифантий принес ему хлеба со шпиком. Жрец заглотнул их и попросил еще. Каждый день, с тех пор как пришел в деревню, он поглощал неимоверное количество пищи и тем не менее таял на глазах. Щеки у него, мельком подумал Крисп, впали почти как у Фостия.
Мокий утер со лба пот.
– Жарко сегодня, – проговорил он.
Криспу утро казалось прохладным, но спорить он не стал, только пожал плечами. Поскольку его совсем недавно трепала лихорадка, он не доверял собственным ощущениям. Крисп перевел взгляд с отца на сестру. Как долго они еще протянут?
– Умоляю, святой отец! Вы скоро? – спросил он, до боли сжимая кулаки.
– Погоди чуток, – ответил жрец-целитель. – Будь я помоложе, я бы пришел в себя быстрее. Да пойми, я бы с радостью…
Мокий осекся, и его вытошнило. Учитывая, сколько и с какой скоростью он съел, удивляться этому не приходилось. Потом жрец пустил ветры – громко, как никогда уже не суждено бедному Варадию, подумал Крисп, скорбя о ветеране той маленькой частичкой души, что не терзалась тревогой за близких.
И тут истощенное, усталое лицо жреца исказилось невыразимым ужасом. В первое мгновение Крисп ничего не понял; вонь испражнений, стоявшая возле дома, – вернее, по всей деревне, была настолько густой, что уловить новую добавку было не так-то легко. Но когда жрец испуганно уставился на мокрое пятно, расползавшееся по рясе, до Криспа дошло.
– Нет, – прошептал Мокий.
– Нет, – согласился Крисп, точно их отрицание было сильнее действительности. Однако жрец постоянно возился с жертвами холеры, пачкал руки их поносной жижей, довел себя почти до смерти, исцеляя больных. Так что же могло быть естественнее ответа «да»? И, может, слово «почти» здесь попросту лишнее?
У Криспа мелькнула крохотная надежда. Он схватил Мокия за плечи; даже ослабевший после болезни, он был сейчас сильнее жреца.
– Святой отец! – нетерпеливо прошептал Крисп. – Святой отец, можете вы исцелить самого себя?
– Редко, очень редко дарует Фос такую способность, – отозвался Мокий, – а потом, у меня совсем нету сил…
– Вы должны попробовать! – сказал Крисп. – Если вы заболеете и умрете, деревня умрет вместе с вами!
– Я попробую.
Но в голосе Мокия не было надежды, и Крисп сообразил, что лишь его собственная настойчивость и воля могут подтолкнуть жреца.
Мокий закрыл глаза, чтобы достичь сосредоточенной отрешенности, необходимой для исцеления. Губы его беззвучно шевелились; Крисп вместе с ним нараспев читал символ веры. Сердце его радостно екнуло, когда искаженные болезнью и жаром черты жреца, впадавшего в целительный транс, разгладились и стали безмятежны.
Руки больного потянулись к предателю-желудку. Но не успел он начать, как голова его дернулась. Выражение спокойной уверенности на лице сменилось болью, и жрец изверг из себя все, чем потчевал его Ифантий. Спазмы все продолжались и продолжались, хотя рвать уже было нечем. По рясе снова растеклось бурое пятно.
– Молись за меня, юноша, – пролепетал Мокий, когда наконец слегка пришел в себя. – И за своих родных тоже. Быть может, Фос завершит то, что мне не удалось; не все больные помирают от холеры. – Жрец изобразил над сердцем солнечный круг.
Крисп молился, как никогда в жизни. Сестра его умерла в тот же день, отец – ближе к вечеру. Мокий лежал без сознания. И ночью незаметно тоже умер.
* * *
Казалось, прошла целая вечность – а на самом деле меньше месяца, – прежде чем холера наконец отступила. Считая вместе с бедным храбрым Мокием, умерло тридцать девять человек, почти каждый шестой житель деревни. Многие из выживших провалялись в постели еще несколько недель, слишком слабые, чтобы работать. Но хотя рабочих рук стало меньше, работы от этого не убавилось; надвигалась страдная пора.
Крисп трудился в полях, в садах, ухаживал за скотом, стараясь отдыхать как можно реже. Работа отвлекала мысли от невосполнимых утрат. Трудовая лихорадка охватила многих; считанные семьи не оплакивали хотя бы одного покойника, и каждый житель деревни потерял если не родственника, то дорогого ему человека.
Для Криспа ежевечернее возвращение домой было настоящей пыткой.
Слишком много воспоминаний жило вместе с ним в опустелом доме.
Ему постоянно слышались голоса то Фостия, то Таце, то Косты. Он поднимал голову, чтобы ответить, – и снова оказывался один. Это было невыносимо.
Он пристрастился обедать вместе с Евдокией и ее мужем, Домоком.
Евдокию напасть миновала; Домок переболел холерой, но в довольно мягкой форме, – что, в частности, доказало его выздоровление.
Когда, вскоре после окончания эпидемии, Евдокия забеременела, Крисп обрадовался вдвойне.
Некоторые из сельчан начали искать забвения не в работе, а в вине. Крисп за всю свою жизнь не видел такого количества пьяных потасовок.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
