Он хорошо знал свою жену, знал, что кокетство – часть ее натуры. Ему это было неприятно – это был дурной тон. Но мучило его по-настоящему только одно. В письме от 11 октября, где нет никаких следов ревности, он между прочим – вырвалось против воли – обмолвился:
«Не мешай мне, не стращай меня, будь здорова, смотри за детьми, не кокетничай с царем…»
И далее – как ни в чем не бывало – о смешных слухах местных про его пьянство.
Но главное – «не кокетничай с царем». Это стояло за всеми ревнивыми выговорами, назойливыми наставлениями. «Не кокетничай с царем». Ибо это было опасно – смертельно. Для него, Пушкина.
В те самые октябрьские дни, когда писались все эти увещевания, он работал над поэмой «Анджело».
24 числа окончил первую часть. 26 числа окончил вторую часть. 27 числа – третью.
«Анджело» он придавал особое значение.
«Наши критики не обратили внимания на эту пиесу и думают, что это одно из слабых моих сочинений, тогда как ничего лучше я не написал».
Это было сказано слишком сильно. Написанный одновременно с «Анджело» «Медный всадник», безусловно, значительнее. И Пушкин не мог этого не видеть. Но в то же время тема «Анджело» – достаточно сложная – была для него столь важна, что он выдвигал поэму на самый первый план.
Это было переложение – очень вольное – драмы Шекспира «Мера за меру», которая Пушкину давно нравилась и которую он сперва хотел перевести.
Сюжет Шекспира Пушкин упростил, отсек все, что ему казалось лишним.
В одном из городов Италии счастливойКогда-то властвовал предобрый, старый Дук,Народа своего отец чадолюбивый,Друг мира, истины, художеств и наук.Но власть верховная не терпит слабых рук,А доброте своей он слишком предавался.Народ любил его и вовсе не боялся.
Добрый властитель, чтобы исправить нравы своего распустившегося народа, вручает власть вельможе Анджело, известному праведной жизнью и неподкупностью, а сам уезжает на время. Анджело железной рукой наводит порядки в государстве. В частности, возвращает силу закону, карающему смертью за распутство. И закон этот обрушивается на некоего Клавдио, до свадьбы соблазнившего свою невесту. Клавдио приговорен к смерти. Его сестра – невинная Изабелла, собирающаяся постричься в монахини, приходит умолять Анджело пощадить брата. Пораженный ее красотой и чистотой, Анджело после недолгих внутренних борений предлагает ей обменять жизнь брата на ее любовь. Шантажируя несчастную Изабеллу, он склоняет ее к тому, за что казнил других. Для себя он делает исключение. Однако в решающий момент появляется Дук, который инкогнито жил в городе и все знал. Справедливость восстанавливается.
Удализ все хитросплетения шекспировского сюжета, Пушкин оставил только одну событийную линию – облеченный властью насильник и беззащитная женщина; властитель, который делает вид, что блюдет чистоту нравов, на самом деле посягает на честь своей подданной.
Пушкину были известны не только похождения государя. Знал он и то, что Николай любил выступать в роли охранителя семейных очагов, делая выговоры легкомысленным женам и строго наказывая мужчин за безнравственность.
Ситуация «Анджело» была – естественно, в трансформированном виде – ситуацией николаевского двора.
Но он не был бы Пушкиным, если бы ограничился личными заботами. Конечно, задачи «Анджело» – много шире.
«Анджело» – поэма о самоотравлении и нравственном распаде бесконтрольной власти. О том, как достойный человек, оказавшись в положении деспота, не ограниченного «мнением народным», неизбежно перерождается.
5
«Медный всадник» и «Анджело» разделены двумя переводами из Мицкевича.
«Медный всадник» – в основном – был написан с 29 по 31 октября. Это поэма о главном – с точки зрения Пушкина – конфликте русской истории. Человек и государственная власть. Живой человек со всеми его правами на частное бытие и закон развития государства, который реализуется в действиях носителя власти.
Высшая необходимость – причина несчастья и гибели Евгения.
Высшая необходимость – причина смертного приговора безобидному Клавдио.
«Медный всадник» и «Анджело» – написаны на одну тему. Но «Анджело» – локальнее по смыслу. «Анджело» есть конкретный комментарий к «Медному всаднику». Комментарий, весьма существенно корректирующий представление о точке зрения Пушкина.
Неважно, что «петербургская поэма» была закончена на четыре дня позже «итальянской поэмы». Ведь начата она была 6 октября. И, стало быть, весь этот месяц Пушкин над ней думал. «Анджело» был написан на фоне «Медного всадника».
Решающие ситуации «петербургской поэмы» разыгрываются на площади, где произошло восстание декабристов. Уже давно существует весьма убедительная версия, что под общими историко-философскими категориями поэмы лежит политическая реальность столкновения декабризма с российским самодержавием. В «итальянской поэме» есть такая строфа:
Лишь только Анджело вступил во управленье,И все тотчас другим порядком потекло,Пружины ржавые опять пришли в движенье,Законы поднялись, хватая в когти зло,На полных площадях, безмолвных от боязни,По пятницам пошли разыгрываться казни,И ухо стал себе почесывать народИ говорить: «Эхе! да этот уж не тот».
Если помнить, что буквально в те же дни Пушкин работал над «Медным всадником» и «Пугачевым» – сочинениями политическими, – то в строфе этой очень ясно просматривается локальный политический смысл.
Царь Александр I, который в отличие от Дука отнюдь не был образцом доброты, поражал, однако, современников своим лояльным отношением к тайным обществам. Л. Н. Энгельгардт писал в мемуарах:
«Император, будучи уже извещен о буйственном духе неблагомыслящих и заблуждавшихся, сделался более подозрителен, опасался покушения на свою жизнь, умножил шпионов, но зло не прекращал».
«Наш царь дремал», – писал сам Пушкин в главе X «Онегина».
Этому странному поведению было несколько причин. Между этими причинами было и сознание, что заговорщики проповедуют те же либеральные идеи, с которых он, Александр, начал свое царствование. Он считал себя виновным в насаждении духа вольномыслия. «Не мне их карать», – сказал он в ответ на один из доносов.
Как ясно из начала записки «О народном воспитании», Пушкин считал одной из причин декабрьского восстания двойственную, нерешительную политику Александра.
Николай, вступив па престол, повел себя более чем решительно. «Казни на площадях» сразу показали обществу, что «этот уж не тот».
Эта аналогия возникает неизбежно. И она не единственная.
Пушкинисты еще в тридцатых годах совершенно верно заметили, что Евгений «петербургской поэмы» вырос из другой фигуры – героя неоконченной поэмы «Езерский», задуманной еще в 1832 году. Тема «Езерского» – падение дворянских родов, наступление новой знати. Это тема того самого вытесняемого из истории дворянства, которое выступило 14 декабря, которое было, по мнению Пушкина, «страшной стихией мятежа». Таким образом, обреченный в своем бунте Евгений связывался в сознании Пушкина с декабристами, с их обреченным бунтом. Связывался не только «географически» – Сенатская площадь, – но по существу.
А кто такой Анджело? Ведь это такой же кондотьер высшей власти, как Бенкендорф, как Уваров, как та «бюрократическая аристократия», которая охраняла русское самодержавие от оппозиции дворянства. Анджело, сила которого только в благоволении герцога и который может быть уничтожен им в любую минуту так же, как по прихоти вознесен. По существу, это – «новая знать».
Конфликты «Езерского», «Медного всадника», «Анджело» сплетаются воедино.
Дук милостив и терпим. Анджело – безжалостен. «Царь любит, да псарь не любит» – так определил Пушкин свои последующие отношения с Уваровым.
Принято считать, что в трагическом столкновении Евгения с суровой государственной необходимостью Пушкин остался нейтрален. Он, дескать, понимает и ту, и другую сторону. По-человечески сочувствует Евгению, с точки зрения государственной признает историческую правоту Петра. Пушкин умел разделять эти сферы. Но ведь Евгений, двойник Езерского, не мог вызывать у Пушкина только человеческое сочувствие. Езерские и Дубровские – потомки «тех родов», что строили Русское государство, спасали его в Смутное время, их старшие братья пытались ограничить деспотизм в декабре 1825 года. За ними не только право на тихое домашнее счастье. За ними – право историческое, историческая правота. 14 декабря они ошиблись тактически. Стратегически, в масштабе русской истории, правы они, а не бескрылый демон бюрократии, вызванный к жизни Петром.
