поухватистее, и дернул на себя. Как раз в этот момент Катя переложила мотор, и лодка резко отскочила назад, как мячик. К моему удивлению, решетка легко поддалась: отрылась вправо с легким скрипом. Катя снова переключила режим мотора, и мы двинулись вперед, в плещущую темноту, отчетливо пованивающую канализацией.
Когда мы уже были внутри, Катя неожиданно остановила лодку.
— Решетку закрой, — сказала она, — так выиграем еще несколько минут. А то и часов.
Я молча развернулся, и снова дернул решетку на себя. Та встала на место, как влитая. Снаружи полыхал закат при ясном небе: большая редкость для московской осени. Всего год назад в такую погоду я бы отправился на пробежку в парк; тогда будущее виделось таким ясным, а перспективы такими радужными… работай себе, прокачивай навыки, повышай уровень — и все будет в шоколаде. Покупка квартиры, казалось, была не за горами, и дальше — семья, дом, а, может, и свое дело? Кто знает, как оно могло бы сложиться? Я стиснул челюсти, и заставил себя смотреть вперед, в наступающую черноту.
Труба коллектора была очень длинной. По моим прикидкам, мы проплыли уже пару километров — и никаких боковых ответвлений, и, разумеется, никакой вентиляции. Дышать становилось все труднее. Вонь, влажность и мало кислорода. Кстати, интересно, куда он девается? Разве что бактерии пережигают. Их тут действительно много — вон, на стенах целые отложения, совсем как строматолиты, окаменевшие останки цианобактериальных матов, самых древних обитателей Земли… Про эти маты нам в отряде поисковиков рассказывал профессиональный археолог. Мы тогда нашли плиту необычную — думали, остаток бетона от ДЗОТа. Но все оказалось проще: ледник в палеолите принес кусок древней подложки материковой плиты, и ее использовали как часть естественного рельефа при создании укрепрайона. Только теперь я сообразил, что довольно отчетливо вижу окружающее. Вода тут светилась изнутри — и куда более ярко, чем в коллекторе. Призрачное такое, зеленоватое свечение, от которого становилось не по себе.
— Кать? — тихо спросил я, — какого фига тут происходит? — я указал на воду.
— Не парься, — ответила Катя; несмотря на смысл сказанного, ее голос звучал напряженно, — радиопротектор будет действовать еще почти сутки. А протектор у нас очень хорош. Стоит, как самолет — но свою работу выполняет на ура. С таким мы бы даже в Чернобыле выжили.
— Ну, там довольно многие выжили, — я пожал плечами, — потом, правда, мучились малость…
— С нашим протектором мы бы выжили даже в четвертом энергоблоке во время аварии. Так понятнее?
— Да, — я кивнул и покачал головой, — извини. Сказывается нервотрепка постоянная. И потом: разве радиацию может быть видно? Почему вода светится?
— С физикой у тебя так себе, — вздохнула Катя.
— Смотря что понимать под физикой, — я улыбнулся, напряг бицепс и продемонстрировал ей. Мышцы было отчетливо видно даже под курткой.
— Это называется черенковское излучение, — сказала Катя, улыбнувшись; то, что она не стала язвить или грубить в ответ меня, конечно же, обрадовало, — скорость света в разных средах неодинакова. Гамма излучение выбивает из вещества быстрые электроны. И скорость этих электронов может превышать фазовую скорость света в воде. Поэтому, когда они движутся, возникает нечто вроде ударной волны. Отсюда такой эффект.
— Стоп. Это значит, что вода радиоактивна? — спросил я.
— Донные отложения в коллекторе, — пояснила Катя, — мы сейчас проходим самый зараженный участок. Перед выходом на поверхность эффект постепенно сойдет на нет.
Так и случилось. Когда пахнуло свежим воздухом, призрачное тревожное свечение исчезло. Я еще никогда в жизни так не радовался скупым звездам, высыпавшим на все еще подсвеченным градиентом заката неожиданно высоком небе.
Становилось прохладно. Я даже опасался заморозков. Долго сидеть в неподвижности, обдуваемым ветром в выстуженной резиновой лодке — так себе удовольствие.
— В рюкзаке — химические нательные грелки, и утепленные куртки, — словно услышав мои мысли, сказала Катя, — достань по комплекту, себе и мне. Хорошо?
Она все так же сидела возле двигателя. Руля у лодки не было — она управлялась поворотом самого винта. Я полез в рюкзаки и достал то, что она просила. Нательные грелки были мне знакомы по зимним вылазкам с поисковиками, но эти были какие-то особо продвинутые: тонкие, но с большой площадью.
— На сколько грелок хватит? — спросил я, протягивая комплект Кате.
— Часов на двенадцать, — ответила она, — сейчас не особо холодно. Реакция будет идти медленнее.
Внушительно. Значит, не замерзнем, даже сидя неподвижно.
— А долго нам плыть? — продолжал я, пристраивая на торсе грелку, и надевая поверх теплую куртку.
— Если не тормознут до МКАДа, то, надеюсь, часов двенадцать. В нашем деле непредсказуемость — серьезное преимущество. Вряд ли какому аналитику придет в голову, что мы будем достаточно наглыми для того, чтобы долго бегать по реке. Но посты могут выставить, на всякий случай.
Я мрачно улыбнулся, глядя на приближающуюся светящуюся гирлянду первого Бесединского моста.
13
В это раз нам повезло. Если посты и были — то нас они проворонили. Лодка шла удивительно тихо. Катя старалась держаться берега — и это было разумно: черной точке легко затеряться среди береговых кустов. Уже за Беседенскими мостами пару раз встретились груженые щебнем баржи, идущие встречным направлением. Я опасался, что кто-то из команды может полюбопытствовать, и подсветить нас прожектором — но, опять же, совершенно напрасно.
Когда очередная баржа прошла мимо, и бухтение ее двигателя растаяло за поворотом русла, над рекой стало удивительно тихо. Где-то вдалеке шумели автострады, но привычный ровный городской гул пропал. Только вода тихо плескала на носу ходкой лодки, да чуть гудел электромотор.
— Кать? — осторожно спросил я.
— Да, — ответила она, вглядываясь куда-то вдаль.
— Куда мы сейчас? В убежище? Или поменяем транспорт, и продолжим бега? Как долго это будет продолжаться? Нас ведь нагонят, в конце концов.
Она вздохнула, помолчала полминуты, потом все-таки ответила:
— Нет, мы не в убежище. Я решила сделать неожиданный ход. Понимаешь, ситуация очень уж нестандартная. Того, что случилось — быть никак не могло.
— Какой ход?
— Хочу проверить одну теорию, — она снова вздохнула, и взглянула на меня, — честно говоря, давно хотела. Но ты очень долго не находился, — она улыбнулась.
— Надеюсь, эта проверка не на плато Путорана будет? — спросил я.
— Нет, — Катя покачала головой, — слишком далеко. Да и не должно было там остаться ничего ценного.
— Кстати, что ты там искала? — спросил я, — на Плато?
— Следы. Как обычно — мы, простые люди, можем искать только косвенные следы, — Катя пожала плечами, — уверен, с тобой мы бы нашли намного больше. Вряд ли это представляло бы практическую ценность — но это было бы очень интересно
