за другим и складывал где-то, бог его знает где, кубометры бытовых отходов, которые вывалились сейчас одной чудовищной лавиной. Она прямо-таки взвыла от восторга.
— Ах, сын мой! Какой же ты молодец! Вот уж порадовал!
Первые метры содержимое мешка падало одним слежавшимся комом, потом оно рассыпалось таким широким каскадом, что тень его накрыла весь сад. Гости посмотрели вверх и увидели, что на них валятся полторы тонны всевозможных отбросов. От такого ассорти стошнило бы и свинью: дынные корки с семечками и соком, раскисшие в кашу почерневшие бананы, набрякшие детские подгузники, использованные перевязочные материалы, заплесневелые огрызки пиццы, рыбьи головы и потроха, перепрелая капуста, тухлое мясо, гнилые помидоры…
Все это обрушилось на ошеломленных гостей, не успевших даже опустить бокалы. Воздушные блузки, кружевные корсажи, крахмальные рубашки, укладки и завивки — все в мгновение ока было заляпано самыми отвратительными помоями. У Кристель Гийо по волосам стекала тухлая мясная жижа; она истошно орала, призывая на помощь сестру, которая, наоборот, лишилась голоса от залепившей лицо смеси овощного рагу и кофейной гущи.
— Что, маленькие мерзавки? — торжествовала мадам Путифар. — Все еще гордитесь «етой шуткой»? Все еще хотели бы ее «павторить»?
Она навела бинокль на кабину подъемного крана, и ей показалось, что Робер снова подает ей какой-то знак. Но на сей раз он указывал на что-то на конце стрелы. «Что ты хочешь мне показать, сынок? Все ведь уже вывалилось, ничего не осталось…» Поскольку он настаивал, она направила бинокль туда, куда он указывал пальцем, и безудержно расхохоталась.
От стрелы отделился бумажный платочек и, грациозно порхая, спускался к перемазанной толпе.
— Нате-ка, утритесь! Утритесь!
Она совсем зашлась от смеха.
— Ну, Робер, ну ты артист!
В следующий миг его уже не было в кабине. Она увидела его в бинокль уже на лесенке. Перехватывая металлические перекладины, он проворно слезал вниз, как гигантское насекомое. Соскочив на землю, он помчался со всех ног и скрылся за соседним зданием, оставив подъемный кран стоять, где стоял.
А уже через четверть часа он позвонил в дверь и упал в объятия матери.
— Ты видела, мама? Видела?
— Видела, Робер, все видела! И потоп, и бумажный платочек под конец, все видела. Это было великолепно!
Они допили вдвоем бутылку бордо, радуясь как дети. В какой-то момент мать, однако, забеспокоилась:
— А вдруг тебя поймают? У тебя будут большие неприятности…
— Нипочем не поймают! — заверил ее сын. — Я учился на крановщика в Бордо, а подъемный кран взял напрокат под вымышленным именем в Безансоне! Это башенный кран «Макси MD 345» фирмы Potain, настоящее чудо техники, управлять им легче, чем моей развалюхой! Завтра фирма его сама заберет. Ни о чем не беспокойся, мама.
В тот же вечер он открыл свою «тетрадь мщения» и перечеркнул фотографию сестер Гийо. И с превеликим удовольствием написал под ней большими красными буквами:
11. Любовь
В 1967 году Пьер-Ив Лелюк жестоко унизил Путифара перед всем классом и самой инспектрисой и сильно подпортил ему карьеру. Десять лет спустя сестры Гийо заставили его пережить истинный кошмар наяву — чудо еще, что без свидетелей. А Одри Поперди… ей он был обязан самым большим в своей жизни горем. Было это в 1988 году.
Первые погожие майские дни всех выманили из дому. Люди беспечно фланировали по бульварам, по аллеям парков, по берегу реки. Влюбленные прохаживались рука об руку, улыбались друг другу и целовались на уличных скамейках. Путифар — тот гулял один-одинешенек, когда уже вечерело. Брел, понурив голову, стараясь не глядеть по сторонам: зрелище чужого счастья порой может причинять боль. Придя домой, он накрывал стол к ужину, который его мать тогда еще в силах была готовить. За столом, случалось, они вспоминали старое доброе время, когда жив был Путифар-отец, или Робер рассказывал, как прошел день в школе, но по большей части оба ели в молчании, сидя перед открытым окном.
Однажды вечером мадам Путифар нарушила это молчание:
— Знаешь что, Робер…
— Да, мама?
Она замялась. Преувеличенно тщательно отерла губы.
— Да, так вот, если ты вдруг… я хочу сказать, в случае, если ты встретишь… кого-то по тебе… ну, в общем, молодую женщину… Годы твои такие, что пора бы и жениться…
Путифар, которому шел сорок седьмой год, покраснел до ушей. Впервые на его памяти мать затронула эту щекотливую тему. Он жалостно пролепетал:
— Но, мама, я… никого я не встретил… я…
— Знаю, Робер. Просто я хочу, чтобы ты знал: если такое случится — что ж, я не против. Ты же видишь, я и одна прекрасно управляюсь. Разумеется, лучше, чтобы вы жили не слишком далеко, вот и все.
— Ну… ладно, — ответил он в некоторой растерянности. — Но, клянусь тебе, пока что…
Тем разговор и кончился. Однако начиная с этого вечера Путифар только о том и думал. Думал весь остаток весны, думал все лето. И все еще думал, когда настало 1 сентября 1988 года.
