наземь, младший брат-подросток Моисей взял под уздцы огненно-рыжего ливийца[135], а победитель, сняв шелом, поклонился в пояс князю и всем собравшимся вокруг людям. Бывалые ратники похлопывали его по плечу, хвалили, Георгий в ответ вымученно улыбался.
– Надлежит тебе, добр молодец, выбрать жёнку иль девицу, коя тебе на голову венец водрузит, яко самому сильному и ловкому, – заключил Владимир.
Угр не раздумывал, казалось, ни единого мгновения. Твёрдым и быстрым шагом приблизился он к ахнувшей от неожиданности Предславе и преклонил перед ней колена.
– Краше тебя, светлая княжна, нет здесь ни единой девицы али жены. Будь царицей ристания! – промолвил Георгий.
Дрожащими от нахлынувшей в душу радости руками Предслава водрузила золочёный венец из листьев на голову победителя. Когда коснулись её длани чёрных вьющихся волос Георгия, овладело княжной неведомое ей ранее чувство, едва не лишилась она сознания, но удержалась. Стояла, сдерживала слёзы, слыша, как за спиной горестно вздохнула Хвостовна (не её выбрали в царицы), а одна пожилая боярыня изрекла тихо:
– Экие они оба красавцы! Вот пара бы была!
…Потом был сухой весенний вечер. У окоёма[136] в темнеющем небе одна за другой вспыхивали зарницы. Внезапно в распахнутое окно девичьей светлицы, напугав княжну, влез младший брат Георгия, Моисей. Этот был взят князем в отроки и на пирах разливал из ендов[137] вино.
– Княжна. К тебе я… Брат мой, Георгий, просит, чтобы ты, как смеркается, во двор сошла б. В саду, под липами, ждать тебя будет.
Заколотилось отчаянно девичье сердце, уронила Предслава на пол Евангелие в тяжёлом окладе, полыхнули вмиг багрянцем её щёчки.
Помолчав немного, сказала, сурово сдвинув брови:
– Как же я приду? Тут вон евнух Никодим бабинец сторожит. Да и мамка Алёна не дозволит.
– Евнуха я мёдом напоил, храпит до утра без задних ног. А мамке твоей я зубы заговорю, – не смутившись, ответил Моисей.
Предслава, взглянув на его хитроватое, по-девичьи красивое лицо, не выдержала и прыснула в кулачок от смеха.
– Проказник! – Она легонько ущипнула отрока за локоть.
«Моисей – он на девку смахивает. Мой Георгий – более мужественный», – подумала княжна и вдруг сама себе удивилась. Почему она так сказала самой себе в мыслях: «Мой Георгий»?
…Они долго молчали, сидя под раскидистыми липами. Предслава вспоминала, как когда-то она на этом месте познакомилась с Позвиздом и Златогоркой. Как же это было давно! И не верится даже, что было.
– Княжна! – начал угр. – Скрывать не стану, люба ты мне, красна девица. Вельми сильно люблю тебя.
– И ты мне люб такожде, Георгий, – коротко ответила Предслава.
– Мог бы пред отцом твоим на колени пасть, умолять, просить. Но беден я, нищ. Разве что мечом своим, в походах сумею когда богатство завоевать. Тебе же… – Он осёкся. – Тебе замуж пора. И не такой, как я, тебе нужен. Князь, или герцог, или барон хотя б. А я – простой воин. Горько мне, любая моя, тягостно. Длани цепенеют, сердце холодит от мысли, что, едва повстречав, теряю тебя навек. Но иного не вижу. Ты прости, заставил тебя прийти сюда, не удержался, высказать всё хотел. Уезжаю поутру. В Ростов, ко князю Борису. И братья мои такожде. Посылает великий князь…
Он замолчал. Заговорила Предслава:
– Понимаю тебя. Тяжко мне. Но обиды никоей нет. Ты… ты возвращайся. Я тебя ждать буду.
– Не надо меня ждать, дева добрая. Коли сыщется добрый жених, иди за него. Не судьба нам с тобою.
Георгий был постарше Предславы, всё он видел, всё понимал и клял себя, что пришёл под эти липы, что признался ей в любви. Знал же, чуял, что и она его любит.
Предслава вспыхнула.
– Раз тако мыслишь, стало быть, не любишь вовсе! – воскликнула она обиженно.
Георгий ничего не ответил. Только глянул на её лицо, освещённое на миг полыхнувшей у окоёма зарницей, прижал, притянул её к себе, впился в сладкие алые трепещущие уста. Княжна тихонько отбивалась, ударяла маленькими кулачками его по груди, размазывала по лицу слёзы. Но внезапно стихла, присмирела, поняла словно, что творится у молодца на душе, склонила ему на плечо золотистую головку.
Почти до утра сидели они под липами. С рассветом Георгий ушёл в гридницу. Они расстались, и будто что-то светлое и тёплое, согревающее душу Предславы, вмиг исчезло, рухнуло и оборвалось. Она знала точно: больше они не увидятся. И ещё знала: это горько, больно, но так – лучше.
Спустя несколько дней отец снова неожиданно позвал дочь в думную палату.
Бояр на скамьях на сей раз не было, зато перед стольцем находился незнакомый княжне молодец в горном плаще – чугане, какие носят в Карпатах гуцулы, в синих дублёных шароварах и в мягких постолах[138] без каблука. Шапка куньего меха, украшенная пером, была лихо заломлена набекрень.
– Вот, дочка, – указал на него Владимир, – посланник королей богемского и угорского. Сватает тебя за Яромира, брата короля богемского, а Анастасию, молодшую твою сестрицу, за угорского князя, Стефанова родича. Как, дочка, готова ли ты? Порешил, как и в прошлый раз, тебя вопросить. Без согласья твоего сие дело не улажу.
Предслава, бледнея, гордо вытянулась в струнку.
– Отец, я согласна. Я выйду за Яромира, – решительно промолвила она.
Гуцул, не скрывая удовлетворения, широко улыбнулся. Кажется, он добился желанного.
Всю ночь Предслава проплакала в своей светлице. Было и страшно, и горько при воспоминании о Георгии, но и будущее манило, притягивало, звало её идти по жизни. Главное осознала юная княжна: в этот день окончилось её детство. Она готовилась сделать первый шаг в неведомое и боялась, понимая вместе с тем, что время не повернуть вспять.
Глава 18
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. За сговором дочерей Владимира наступила довольно долгая пора ожидания. Вначале мысли о будущем женихе сильно волновали Предславу, однако дни текли, и постепенно она свыклась с мыслью, что стала невестой. Тем паче в Киеве творились иные события.
Новый митрополит Иоанн, приехавший на ладье из Царьграда, крепко повздорил с князевым любимцем, епископом Десятинной церкви Анастасом, обвинив его и самого князя в арианской[139] ереси. За Иоанном стояла Ромея с её давними православными традициями, сильная и мощная держава, испорченные отношения с которой привели к тому, что в степях на южном русском порубежье опять зашевелились печенеги – давние союзники ромейского императора.
На Щековице митрополит Иоанн начал возводить новую каменную церковь в честь святых апостолов Петра и Павла. Строили зодчие-ромеи по своим стародавним канонам, изнутри храм щедро украшали мусией, фресками, эмалью. Церковь Петра и Павла не походила на Десятинную
