леса. Рати готовьте. Крепко проучу я Ярослава за самовольство! Ишь, гадёныш, окреп в дальнем углу, отсиделся, топерича зубы кажет! Ничего, пригну я его к земле, сломаю хребет! Будет ведать, как супротив родного отца ковы измышлять!
К тому времени епископ Рейнберн, мечтавший о крещении русов в латинскую веру, умер в темнице, а Святополк с юной женой всё так же безвылазно сидел в Вышгородском тереме под охраной верных Владимиру людей. Со скользкого пасынка Владимир велел «не спущать очей». Бориса же думал он поставить во главе ратей и объявить наследником киевского стола. Одно огорчало старого князя: больно уж добр Борис, стал заступаться перед ним за Ярослава, говорил елейным голосом:
– Прости ты его, отче. Сын ить! Верно, советники у Ярослава худые.
– Как же, советники! – возмущался Владимир. – Да, и советники тож! Токмо знаю я, сыне, Ярослава хорошо, не раз вот тут баяли с ним, спорили до хрипоты в горле. Твёрд он и упрям. Стоит на своём, старших не слушает, не любит меня. Ежели его сейчас не наказать, другие такожде головы подымут, Борис. И растащат собранное отцами и дедами нашими по разным углам. Не будет тогда единой Руси, распадётся она на мелкие княжества. А там волхвы из лесов повылазят. Бояре местные, князьки мелкие, коих я гнал в шею, с коими всю жизнь боролся, крамолы почнут ковать! Нужна нам с тобой, Борис, во-первых, дружина крепкая, чтоб боялись нас, а во-вторых – церковь, единство духовное в народе. Это такожде пойми.
– Разумею, отче. Токмо что ж то будет, коли сын на отца, отец на сына, а брат на брата мечи точить примутся?
– Вот и я о том толкую. Твёрдым надо быть, беспощадным, сыне! И паче всего прочего добрыми дружинниками дорожить.
– Но, отец, жестокость – она токмо другую жестокость порождает! Не круто ли ты с Ярославом поступаешь? Ну, хочешь, я к нему в Новгород поеду, поговорю.
– Нет, сын! Неверно баешь! Коли почнём уговаривать его, слабость свою покажем! Отколошматить надобно всю сию новгородскую сволочь! Вот тогда пущай и подумает твой Ярослав, чего содеял. А то распетушился!
В Киеве готовились к войне, воеводы ездили по городам и весям, набирали в дружину добрых молодцев. Тысяцкие[151] и сотские собирали ополчение из городских низов. В кузницах ковали кольчуги, шеломы, мечи. Надвигалась на землю Русскую ратная гроза.
…В доме воеводы Волчьего Хвоста до позднего часа горели тонкие свечи. Несколько видных киевских бояр тайно собрались здесь на совет. Все как один были недовольны Владимиром. У одного князь отобрал добрый луг на левобережье и отдал своему послужильцу, другого – снял с хлебной должности посадника в Василёве, третьего – обвинил в казнокрадстве и выгнал из Киева.
Рядом с Волчьим Хвостом на лавке устроился некий человек в низко надвинутом на чело куколе.
– А топерича и того пуще, хощет нас Владимир в войну ввергнуть. Оно бы и ладно, и надо бы новогородцев постращать, но ставит он нас под начало Бориса – юнца безусого. А за Борисом отроки молодые тянутся, косо на наши, бояре, места в думе, на наши земли поглядывают, – говорил Волчий Хвост.
Речь свою вёл он неторопливо, медленно, осторожно, посматривал искоса на собеседников, стараясь понять, согласны ли они. А может, кто из них выскажется прямее, пойдёт дальше?
Но бояре угрюмо молчали, хотя каждый был в душе согласен с каждым словом хозяина дома.
Тогда сидевший рядом с Волчьим Хвостом человек решительно отбросил назад куколь.
– Володарь! – ахнул старый Коницар.
– Я, бояре! Вижу, боитесь вы. В страхе держит вас Владимир. Так, может, довольно вам прятаться? Не пора ли за дело взяться?
– Какое дело? Что предлагаешь, Володарь? – спросил, хмурясь, молодой Горясер, тот самый, у которого Владимир отобрал луг под Прилуком.
– Я поеду в степь, подговорю печенегов на набег в сторону Чернигова. А ты, воевода Волчий Хвост, уговори князя послать против печенегов в степь Бориса с дружиной киевской. Пора, мол, ему ратному делу учиться. Я же тем часом в Киев возвернусь. Вот тогда… – Володарь смолк, угрюмо потупив взор.
– Тогда уж мы со Владимиром и разберёмся, – заключил боярин Путята.
– Князя Святополка надобно упредить. Он – законный киевский князь, – добавил Горясер.
Бояре закивали головами. План Володаря был ими одобрен.
…С досадой вынужден был Владимир отложить поход на Новгород. В июне, вскоре после Троицына дня, дружина во главе с Борисом выступила в степь против печенежских орд, разграбивших сёла на Выстри.
«Ничего, с Ярославом – успеется», – успокаивал сам себя великий князь.
Тут намедни ещё к нему явилась Предслава, попросила робко:
– А дозволь, отче, я сему Ярославу грамотку пошлю. Поругаю его да к миру склоню. Не ворог ведь он тебе, но сын родной.
Не сдержался тогда Владимир, затопал в гневе ногами, накричал на дочь:
– Не твоего ума дело! Ишь, все умные стали! Коромольника сего простить готовы! А не видите, что Русь нашу умыслил сей Ярослав наполы[152] развалить, что до тебя и до нас всех дела ему никоего нет! Ворог он, хуже поганого! Изыди с очей моих! Довольно, наслушался я советов ваших!
Обиженная ушла в свою светёлку Предслава. Владимир пожалел было, что столь грубо с нею обошёлся, но махнул рукой: «Вдругорядь побаем».
Захотелось старому князю поразвлечься. Тут как раз заявился к нему в хоромы Волчий Хвост.
– Полно те, княже, кручиниться. Айда в Берестово. Тамо девок красных соберём, песни послушаешь. Может, какая из них тебе приглянется.
Знал опытный придворный, чем привлечь старого развратника. Вечером 15 июля выехала вереница всадников из Лядских ворот, ринула в галоп берегом Днепра в Берестово. Там, на круче над Днепром, стоял огромный терем. Туда в прежние времена свозил князь Владимир своих наложниц.
Сопровождали князя несколько верных дружинников, и в числе их был воевода Александр Попович. Чуял храбрый воин недоброе, не верил он Волчьему Хвосту, пытался отговорить князя от поездки в ночь, да куда там! Разыгралась кровь в жилах шестидесятисемилетнего киевского властителя, загорелся он, возмечтал хоть на ночку единую, но возвернуть ушедшую молодость.
В Берестово прибыли в сумерках. Поначалу воистину началось веселье, полуголые холопки в горнице дворца ублажали своего господина срамными плясками, звенели бубны, гудки, сопели, кривлялись потешные скоморохи. Рекой струился хмельной мёд. Александр решительно отказался от предложенной Волчьим Хвостом чарки, другие же спутники Владимира охотно выпили, к вящему неудовольствию осторожного воеводы. Нет, чуял сердцем Александр, неспроста учинил Волчий Хвост этот пир, да ещё в то время, когда киевская рать выступила в поход.
Глубокой ночью, когда веселье в горнице
