ныне? – сказала княжна, вытерев, наконец, слёзы.
Из ларя она достала чёрный плат и долгую свиту.
Святополк сразу встрепенулся.
– В церкви Десятинной во гроб его положили. Отпели уж. Нечего тебе ходить туда. Сиди здесь.
– Да как же так! Дочь я ему родная! Непременно пойду.
– Никуда не пойдёшь! – внезапно разозлился Святополк. – Я топерича князь киевский! Меня слушай!
Он вышел за дверь, но тотчас же вернулся, ведя за собой пожилую сухопарую женщину во вдовьем наряде, с чётками в руках.
– Вот, Предслава. Сия шляхтинка за тобою присмотрит покуда. Чтоб ничего ты дурного не сотворила. И за Анастасией такожде. Ввечеру Любаву, воеводы Хвоста дщерь, в светлицу твою пришлю. Развлечёт тебя. Отныне сенной боярыней её к тебе приставлю. Как-никак, подружки. И гляди у меня!
– Что, взаперти меня держать намерен? – с презрением в голосе спросила Предслава.
– Нет, не взаперти. Вот сестру твою Мстиславу – да, под замок посадил. И княгиню Владимирову тоже. Опасны они, болтливы вельми! Да, и Алёну, мамку твою, в деревню я отослал. Нечего ей тут отираться, старой карге!
– Ах, так! – Предслава вспылила. – Хозяином возомнил ся, Святополче! А по какому такому праву ты здесь распоряжаешься?!
– Я – сын князя Ярополка, коего твой отец убил. Старший я в роду нашем, Игоревом[154]. Вот по какому праву, – спокойно ответил ей Святополк и поспешил покинуть покой.
Странно, нахлынувшее на Предславу горе словно бы отодвинулось, отступило куда-то посторонь, княжна поняла: ей предстоит теперь нелёгкая борьба. За себя, за своих близких, за будущее своё, которое рисовалось сейчас неясными бледными красками.
Вскоре явилась Хвостовна, как всегда, шумная, горластая.
– Ты, Предслава, не плачь, не горюй, – увещевала она княжну. – Что поделать? Все помирают. Вот и батюшке твому час выпал. Схоронили уж его, сама глядела. В раке[155] морморяной возлежит, а люд простой – и горшечники, и ковали[156], и кожемяки – все взахлёб рыдают по ему. Даж из сёл окрестных народец набежал. Я тож всплакнула – а как не плакать-то? Велик, велик отец твой был, княжна! За ним, яко за стеной каменной, все мы жили! И ты в том числе.
Предслава молчала. Что-то лукавое, подозрительное сквозило в речах Хвостовны. Несмотря на траурный день, была дочь воеводы разряжена, как кукла, в парчу, в волосах её сверкали жемчужины, на пальцах золотились дорогие перстни, и пахло от неё всё теми же арабскими духами.
Тем временем Хвостовна продолжала:
– Вот и надобно тебе, подружка, такую же стену каменную обрести. Чтоб спокойно жилось, в достатке, и никакой ворог бы не страшен был.
– О чём это ты тут речи завела? – подозрительно сощурившись, спросила Предслава.
Хвостовна без обиняков ответила:
– Зря ты, княжна милая, польскому королю отказала. Болеслав – вот кто тебе надобен. Государь сильный, немцев, чехов бивал. И с печенегами у него, сказывают, дружба.
– Ах, вот оно что! – Предслава гневно вскочила, схватила со стола горящую свечу и бросилась к Хвостовне. – А ну, курва, сказывай, кто тебя ко мне подослал?! Святополк?! Кто велел о Болеславе молвить?! Ну, говори немедля!
Она повалила грузную боярышню на пол, ударила ладонью по густо напомаженному лицу, крикнула:
– Отвечай! Очи выжгу!
Подбежавшая шляхтинка вырвала из девичьей руки подсвечник.
– Княжна, полно. Недостойно так вести себя, – прокаркала она.
– Ты отойди! – топнула на неё ногой Предслава. – Да, и куклу сию, – указала она на всхлипывающую от боли и обиды Хвостовну, которая поднялась с пола и отряхивала свои громко шуршащие дорогие одеяния, – сопроводи до сеней! И отныне в покои ко мне её не пускай! Понятно?!
Шляхтинка поклонилась.
– Дура набитая ты, Предслава! – обернувшись возле двери, крикнула Хвостовна. – Эх, мне б такого мужа, как Болеслав! Богатства у него не счесть!
– Ступай, ступай! И чтоб духу твоего более здесь не было! – указала ей перстом на дверь Предслава.
Оставшись одна, она понемногу успокоилась и стала думать о своём новом положении. Прав, выходит, был Ярослав. Жаль, что не успела она уехать в Богемию. И что теперь? Как ей быть? Что делать? Одно знала точно: за Болеслава Польского замуж она, дочь Владимира, не пойдёт ни за что.
Глава 22
Наутро к Предславе вновь явился Святополк.
– Зря ты так поступила с боярышней Любавой, – стал сетовать он. – Теперь воевода Волчий Хвост на меня осерчал, насилу уговорил его простить твоё неразумие. Пришёл с тобой потолковать.
– Это ты велел Хвостовне о Болеславе со мною баять? – спросила Предслава. – Так знай же ответ мой: не пойду за него.
– Распустил всех вас отец, ох, распустил! Где же то видано, чтоб девиц вопрошали о таком?! – Святополк сокрушённо закачал головой. – Ох, Предслава, Предслава! Из-за тя ить Болеслав чуть войну не начал. Что глядишь? Не ведала о том? Так знай! Влюблён он в тебя.
Предслава презрительно фыркнула.
– Дак не видал ведь ни разу! Как может любить?
– Портрет твой ему прислали. И возит он его с собой повсюду, словно икону, в походы, на полюдье[157] берёт. И мой тебе совет, неразумная ты девчонка: не отказывай ему вдругорядь.
– За другого я сосватана, – напомнила Святополку Предслава.
– Это за кого же? За Яромира Богемского, что ль? А ведаешь ли, что Яромир сей… ну, в общем, безудельный он. Брат родной, Удальрик, сверг его. И обретается твой Яромир у немцев. Али отец твой того не сказывал?
– Не сказывал, – мотнула головой княжна.
– Ну ты подумай, Предславушка, – голос Святополка стал вдруг ласковым, он мягко улыбнулся. – Я тебя не тороплю. Сказал, что хотел. А перед Хвостовной, будь добра, извинись.
– Не буду я, княжеская дочь, перед сей куклой разряженной себя унижать! – решительно ответила Предслава. – Не к чему было ей речи такие заводить! Никто за язык не тянул!
Святополк досадливо скривился.
– Ни при чём она тут, – сказал он. – То я ей велел тебя подготовить. Да, и ещё. Разрешаю тебе с сестрой Мстиславой видеться. Ну, пойду я.
Святополк покинул светлицу, оставив княжну в смятении.
Вечером, после трапезы вдвоём с молчаливой шляхтинкой, она попросила позвать Мстиславу. Сёстры допоздна сидели в светлице у раскрытого окна и смотрели на звёзды. Стояла жаркая июльская ночь, лёгкий ветерок дул с реки, в воздухе ощущался запах зелени.
Шляхтинка улеглась в смежной каморе и заснула, до ушей Предславы доносился её безмятежный храп.
– Отца мне не жаль, – говорила Мстислава. – Груб был со мной. Ни мать мою, ни брата Ярослава не любил. Как на духу говорю: всех их ненавидела, и Александра, и прочих. Им одно: красных девок подавай. Вот Болеслав Польский – он, говорят, дочерь свою горбатую, Марицу,
