class="p1">Мередит шагнула вперед и встала между Ричардом и всеми нами.
– Уходи, – сказала она. Он открыл рот, собираясь ответить, но она его прервала: – Возвращайся в Замок и ложись, пока не натворил что-то настолько тупое, чтобы тебя исключили.
Она была похожа на фурию, глаза у нее горели, волосы мокрыми спутанными жгутами лежали на плечах.
– Уходи. Сейчас же.
Ричард злобно посмотрел на нее, потом на всех нас, развернулся и пошел вверх по склону. По мне прокатилась волна облегчения, и закружилась голова, будто кровь вернулась в отсиженную конечность.
Когда Ричард скрылся из вида в тени под деревьями, Мередит сдулась.
– Господи. – Она согнулась, прижала основания ладоней к глазам, рот у нее кривился, словно она старалась не заплакать. – Джеймс. Ужас какой.
Он оттолкнулся от песка и сел, скрестив ноги.
– Все хорошо, – сказал он.
– Не хорошо. – Она так и закрывала руками лицо.
– Ты не виновата, Мер, – сказал я.
Мысль о том, что Мередит может заплакать, казалась такой дикой, от нее было так не по себе; я не был уверен, что смогу на это смотреть.
– Ты за него не отвечаешь, – сказала Филиппа.
Она взглянула на Рен; та смотрела в землю, по лицу у нее бежали слезы, собираясь на подбородке, прежде чем упасть на песок.
– Никто из нас не отвечает.
– Ночь бурная случилась[30], – произнес Александр, ставший куда трезвее, чем полчаса назад. – Господи, ну и бардак.
Мередит наконец опустила руки. Глаза у нее были сухие, но губы потрескались и побледнели, казалось, ее сейчас вырвет.
– Не знаю, как вы, а я хочу помыться, лечь и притвориться, что ничего не было, – часов на восемь хотя бы.
– Думаю, поспать никому не повредит, – сказала Филиппа, и все согласно загудели.
– Вы идите, – сказал Джеймс. – Я просто… Я еще минутку посижу.
– Уверен? – спросил Колин.
– Да, все хорошо. Просто посижу.
– Ну ладно.
Мы медленно поплелись прочь с берега. Мередит пошла первой, в последний раз виновато взглянув на Джеймса – и почему-то на меня. За ней, обняв Рен за плечи, шла Филиппа. Колин и Александр вместе побрели по тропинке. Я замешкался, сделав вид, что мне нужно забрать костюм из сарая. Когда я вышел, Джеймс так и сидел там, где мы его оставили, и смотрел на озеро.
– Посидеть с тобой? – спросил я. Я не хотел его оставлять.
– Пожалуйста, – тихо отозвался он. – Я просто не мог с ними, не сейчас.
Я бросил вещи на песок и сел рядом с Джеймсом. Во время праздника незаметно кончилась гроза. Небо было ясным и тихим, звезды с любопытством глядели на нас с просторного темно-синего свода. Вода тоже улеглась, и я подумал, какие же они лжецы, небо и вода. Тихие, спокойные, ясные, будто все хорошо. Хорошо не было, и в общем-то уже никогда не могло стать хорошо.
Несколько упрямых капель воды так и держались у Джеймса на щеках. Что-то в нем изменилось, он не был прежним. Казался таким хрупким, что я боялся к нему прикоснуться. Он что-то хотел сказать – возможно, позвать меня по имени, – но у него вышла только тень звука, и он замолчал, прижав к губам тыльную сторону руки. У меня болело в груди, но боль была глубже мышц и костей, словно что-то острое пробило во мне дыру. Я отважился прикоснуться к Джеймсу. Он судорожно выдохнул, потом задышал свободнее. Мы долго сидели рядом, молча, моя рука лежала у него на плече.
Озеро, обширная темная вода, маячило в глубине каждой сцены, которую мы играли после, – как декорация из когда-то поставленной нами пьесы, сдвинутая вглубь кулис, где о ней быстро забыли бы, если бы нам не приходилось каждый день ходить мимо. Что-то непоправимо изменилось в те несколько мрачных минут, что Джеймс провел под водой, как будто нехватка кислорода заставила все наши молекулы перестроиться.
Акт 2
Пролог
Когда я впервые за десять лет выхожу за ворота учреждения, солнце висит слепящим белым шаром в сером, как помои, небе. Я забыл, какой огромный снаружи мир. Сперва меня парализует его простор, как золотую рыбку, которую неожиданно выплеснули в океан. Потом я вижу Филиппу, прислонившуюся к машине, в ее очках-авиаторах отражается свет. Я едва удерживаюсь, чтобы не броситься к ней бегом.
Мы обнимаемся сурово, по-братски, но я не отпускаю ее дольше, чем брат. Она такая надежная и знакомая: я впервые за слишком долгое время встречаюсь с неравнодушным ко мне человеческим существом. Я зарываюсь лицом в ее волосы. Они пахнут миндалем, я вдыхаю глубоко, как только могу, прижимаю ладони к ее спине, чтобы ощутить, как у нее бьется сердце.
– Оливер.
Она вздыхает и стискивает мой затылок. На одно дикое мгновение мне кажется, что я сейчас расплачусь, но, когда я отпускаю Филиппу, она улыбается. Она совсем не изменилась. Конечно, она приезжала меня повидать каждые две недели с тех пор, как меня посадили. Она и Колборн, больше никто.
– Спасибо, – говорю я.
– За что?
– За то, что ты тут. Сегодня.
– Несчастный пленник мой, – произносит она, прикладывая ладонь к моей щеке. – Я, как и ты, невинна[31]. – Ее улыбка гаснет, она убирает руку. – Ты точно этого хочешь?
Я и правда пару секунд обдумываю, хочу ли. Но с тех пор, как меня в последний раз посетил Колборн, я только этим и занимался, и я все решил.
– Да, точно.
– Хорошо. – Она открывает водительскую дверь. – Садись.
Я забираюсь на пассажирское сиденье, где лежат аккуратно свернутые футболка и мужские джинсы. Пока Филиппа заводит машину, я перекладываю вещи себе на колени.
– Это чье, Мило?
– Он возражать не станет. Я подумала, ты не захочешь вернуться в той же одежде, в которой был.
– Это другая одежда.
– Ты понимаешь, о чем я, – говорит она. – Она тебе мала. Ты, похоже, набрал килограммов десять. Разве в тюрьме большинство не худеет?
– Нет, если хотят выйти целыми и невредимыми, – отвечаю я. – К тому же заняться-то особо нечем.
– То есть ты постоянно тренировался? Говоришь, как Мередит.
Боясь, что покраснею, я стягиваю майку и надеюсь, что Филиппа не заметит. Она, кажется, смотрит на дорогу, но очки у нее зеркальные, так что не поймешь.
– Как она? – спрашиваю я, разворачивая другую майку.
– Ну, явно не бедствует. Мы особо не общаемся. Никто из нас.
– А Александр?
– По-прежнему в Нью-Йорке, – говорит Филиппа, и это не ответ на мой вопрос. – Присоединился к какой-то труппе, которая делает серьезные иммерсивные вещи. Сейчас играет Клеопатру
