Ничего, все зарастет, образуется со временем. Ничего…
Убрав со стола, тихо вошла в спальню. Паша лежал на боку, повернувшись спиной к ее половине кровати. Легла, прислушиваясь к его сонному дыханию. Ну и пусть спиной повернулся. За спиной тоже неплохо, кстати. Наоборот, хорошо – за спиной! За мужниной спиной, как за каменной стеной! Чего еще-то?! Да, пусть обманное ощущение, но другого на сегодняшний день не имеется…
Вскоре заснула, обхватив себя руками за живот. Спи, малыш… И спасибо тебе. Будем жить дальше…
* * *
А дальше потекли обычные дни. Жизнь как жизнь. Какая и раньше у нее была. Никаких видимых изменений. Если не считать нарастающего токсикоза, конечно. И нарастающей Пашиной изо дня в день угрюмости.
Он вообще жил как на автопилоте. Казалось, вообще ее не замечал. Только однажды, когда ее сильно тошнило, глянул с сочувствием. Но лучше бы не сочувствовал, потому что не надо ей было такого сочувствия. Потому что неправильное оно, это сочувствие, после всего того, что случилось – вымученное какое-то. И злило ее ужасно. Сочувствует он, видите ли…
Да, обида внутри начала поднимать голову. Никуда она не делась, конечно. И вообще, разве можно силой придушить обиду? Нет, нельзя. Можно усилием воли в угол загнать, а совсем уничтожить… Для этого другие жизненные обстоятельства нужны. Искренняя просьба о прощении, например. А если не было никакой просьбы, тем более, искренней…
Тем более, еще и Ольга принесла очередную сплетню – якобы Паша каждый день по телефону с Москвой разговаривает. Ему звонят, он звонит… Все кончилось тем, что главная бухгалтерша зазвала Катю к себе, принялась тыкать носом в какие-то бумаги:
– Вот! Посмотрите, посмотрите, Екатерина Львовна! Это распечатка междугородных вызовов за прошлую неделю! Вот, гляньте, с телефона заведующего хирургией сколько вызовов в Москву… Каждый день практически! И не по разу!
– И что? Я-то тут при чем?
– Ну… Вы скажите вашему мужу, а то мне неудобно. Говорят, он со следующего месяца главврачом будет, не хотелось бы отношения портить…
– Вот и не надо их портить.
– Да как же, Екатерина Львовна, как вы не понимаете. Я же не могу это пропустить, это же нецелевые расходы получаются! Мне же потом отчитываться за них надо будет! И вообще… Романов должен сам понимать, что такие счета за междугородку – это катастрофа, чистый ужас! Если учесть, что на эту статью расходов денег практически не выделяют. Да и не только на эту… Вот переведут скоро больницу на хозрасчет, тогда вообще романсы запоем… Скажите ему, а, Екатерина Львовна, голубушка?
– Хорошо. Я скажу.
– Ой, спасибо! Уж будьте добры, Екатерина Львовна…
Кате показалось, что бухгалтерша усмехнулась ехидно. Вроде того – знаем, знаем, кому Романов в Москву названивает… Уговаривала себя потом весь день – ерунда, мол. Действительно, показалось. Или Ольга успела растрезвонить по всей больнице? Но не должна вроде… Подруга все-таки.
Так, мучаясь подозрениями и новыми приступами тошноты, едва дождалась Павла вечером. И накинулась на него сразу, как ступил на порог:
– Ты бы мог меня хотя бы на людях не позорить, а? Ладно, дома ни во что не ставишь… Но хотя бы на людях можно не выпячиваться с адюльтером? Это же стыдно, Павел, стыдно! Мне за тебя стыдно, за себя стыдно! Да как ты можешь вообще, зная мое положение? Хоть капля совести у тебя осталась? Если уж мы решили…
– Мы ничего не решали, Кать.
– Что?! Что ты сказал?
– Кать, давай не при ребенке… Никитка же все слышит…
– Ах, Никитка слышит?! Да пусть слышит! Пусть знает, какой у него отец!
– Ну, и какой?
– А такой! Который все заранее рассчитал! Которому сын и не нужен вовсе! Ты же собирался меня бросить, Никитку бросить! Что, разве не так? Никитка услышит, надо же, испугал! Да пусть, пусть!
– Кать, прекрати истерику, я прошу тебя…
– А ты прекрати своей шлюхе в Москву звонить!
– Прекрати… Прекрати, я сказал… Слышишь?!
Она обернулась от плиты – Павел стоял в дверях кухни совсем белый. Она никогда не видела его таким… Со вздутыми на скулах желваками, с дрожащим от гнева лицом. И сникла, испугавшись. Проговорила тихо:
– Паш, ну правда… Я же не сочиняю ничего… И правда меня в бухгалтерию вызывали, в распечатку на междугородку носом тыкали…
Он ничего не ответил, шагнул к двери, начал надевать плащ, не попадая руками в рукава. Чертыхнулся, отбросил плащ в сторону, шагнул за дверь. В окно было видно, как он шел по двору, глядя под ноги и засунув ладони в карманы брюк. Ладони, сжатые в кулаки. Господи, чего ж она натворила-то? Не сдержалась… Но ведь и ее тоже можно понять! И еще как понять! Только понимать некому, вот беда. Нет в ее жизни такого понимающего. У Паши, выходит, есть, а у нее нет. Ох, глянуть бы на эту московскую понимающую… Душу бы из нее вынула и ногами бы растоптала! Сволочь какая, а?
О, Надю опять несет… Ну почему надо всегда сунуться со своим любопытством? Слышала, наверное, как они скандалят…
– Кать… Чего у вас опять? Ты так на Пашу кричала…
– Да ничего, Надь. Нормально все.
– А чем так пахнет, а?
– Котлеты сгорели.
– Жалко… Слушай, Кать, а может, мне Никитку забрать? Пусть у нас побудет, поиграет с Танюшкой, пока вы тут… Паша-то, я гляжу, раздетый выскочил, значит, вернется скоро.
– Да, Надь. Забери Никитку, если тебе не трудно. Что-то я не в себе… Голова совсем разболелась…
– Ага! Никитушка, ты где? – ласково крикнула Надя в глубь дома. – Пойдем, миленький, к нам в гости. Танюшке нынче новую книжку со сказками купили. Пойдем, дядя Леня вам почитает… Аккурат скоро и спать ложиться, пойдем… Я тебя в одной комнате с Танюшкой положу.
Проводив сына, Катя уселась на диван, поджав под себя ноги. На душе было смутно, хотелось чего-то… Непонятно, чего. Чтобы по голове погладили, как маленькую девочку, шепнули на ухо – не бойся, милая, все уладится…
Господи, глупости какие. Прихоти беременные. Некому ее по головке гладить. Да и нельзя быть слабой сейчас, наоборот, надо коготки показывать. Защищать то, что принадлежит тебе, держать на плаву свой маленький плот. Как в песне поется – сквозь бури, дождь и грозы… Ну почему так плохо, так маетно внутри? Будто и впрямь перед бурей…
Хлопнула входная дверь – Павел вернулся. Она почему-то сжалась, как от холода, обхватив себя руками. Сердце застучало часто-часто…
Павел вошел в комнату, шагнул к дивану, сел рядом с ней. Сложив руки на коленях, произнес буднично:
– Кать… Я все равно уйду. Я не могу с тобой жить, прости меня.
– Нет, Паш, не уйдешь. Ты не сможешь. И давай не будем об этом. Объясни мне лучше – чем она лучше меня? Она моложе меня, да? Красивее? Или богаче, уж прости за банальность?
