Меня от него трясет. Я никогда не хотела сделать кому – то больно, всегда старалась быть мягкой, понимающей, но сегодня меня довели. Он довел!
Я невольно сжимаю пальцы в кулак, и только режущая боль дает понять, что там остался кусочек бритвы.
Почему я взяла для нападения книгу, а не полоснула этого придурка бритвой?
И что теперь? Рассказывать ему? А потом слушать очередное вранье?
И только червячок сомнения грызет меня пол дня о его словах. Если вдруг, только вдруг слова про отца и мать окажутся правдой, только этот придурок может мне ее сказать. Отец будет все отрицать, это же очевидно.
– Ладно. Только потом не плачь, если тебе не понравится правда.
– Ха, – усмехнулся он и выдернул пробку из бутылки с громким хлопком, что – то очень долго капаясь в том углу. А потом поворачиваясь с кружками и бутылкой в руках. – Тогда предлагаю выпить за правду.
Он наливает в кружки шипящий напиток, и одну протягивает мне.
– Ты же любишь шампанское.
– Даже если люблю, это не значит, что я буду пить с тобой.
– А ты не пей со мной, а одна, – он ставит кружку на стул, который пододвигает ко мне, а сам делает глоток. – Ну давай, насыпай. Чего я еще не знаю про отца, который любил меня шестнадцать лет.
– Он может и любил тебя. – убираю лезвие и вытираю несколько капель крови о простыни. Невольно смотрю на место возле подушки, там тоже были такие же капли. – Но это не значит, что он был нормальным.
– Нормальным. А кто из нас нормальный, а?
– В стране долгое время действовала группировку, которая брала симпатичных детишек из детских домов и отправляла их в Европу. Там детей развозили по притонам, а затем продавали в пожизненное рабство. И над всем этим стоял твой отец.
– Андронов.
– Он тоже! Но твой отец был над всем этим! У него по всюду были люди, мой отец даже внедрился в эту контору, чтобы помогать деткам.
– Вот тебе по ушам-то наездили. А ничего, что твой папаша был в доле?
– Был, да! Они тогда с мамой чуть не развелись из-за этого, но мой папа помогал детям найти новый дом, что значительно уменьшало доход твоего отца. И когда все вскрылось, Ломоносов стал организатором похищения моего брата с его беременной невестой. Они и меня хотели украсть с Серегой, но не успели. Для тебя это конечно фигня, но сколько людей страдали из-за него? Это уже не говоря о том, что он любил бить женщин. Ты думаешь твоя мать просто так от него сбежала? Он ее выставил, когда она ему стала не нужна, поместил в притон с проститутками, из которого ее спас ее родной брат. Ты вообще знаешь, что у тебя есть дядя. Что он искал тебя, что он землю перерыл… – говорю все это почти на одном дыхании, пока злой как черт Богдан не поднимается, опрокидывая стул и не кричит:
– Хватит! Хватит пиздеть!
– Но я не вру! Это все правда! Правда! Твой отец был садистом, он бил своих любовниц плеткой в кровь, он торговал детьми и угрожал целым семьям. У моего отца просто не было выбора, пойми! Если бы он не убил его, то твой отец пришел бы за нами, за всеми нами.
– Но был бы жив!
– Жизнь одного садиста против сотни невинных людей!
– Жизнь моего отца! Человека, которому я обязан всем!
– Тем, что ты жил в изоляции, почти не выходил из дома и жил мыслью, что ты принц империи? Только империя эта была построена на крови! Понимаешь? На трупах людей!
– А твоя империя на чем построена? Не на том же? Ты в курсе, чем твой отец занимался, чтобы подняться.
– Он шантажировал людей, знаю. Снимал на камеру их пороки, а потом выбивал деньги, знаю.
– И тебя это устраивает, верно. Благодаря этому ты спишь на шелковой постельке, так почему я должен быть недоволен?
– Он изменился, он сделал много хорошего!
– А то, что он насиловал твою мать?
– Моя мать, – я сглатываю, отрывками вспоминая разговоры из детства, которые могли бы быть подтверждением его слов. – Она любит папу. И если в их прошлом были проблемы…
– Так ты это называешь? Проблемы?! – заорал он, подойдя ко мне вплотную, вынуждая запрокинуть голову и смотреть в его бездонную тьму глаз. – То есть мой отец зло, а у твоего были проблемы? Бить женщин, насиловать, держать в плену! Это значит проблемы? Это значит можно простить и жить дальше, словно ничего не было? Может и ты бы могла меня простить? Полюбить? Принять этот образ жизни?!
– Я не знаю! Не знаю! Но если любишь, можно простить все! И моя мама простила, и мой отец никогда не поднял на нее руку, никогда ей не изменял. Для него семья все! Когда потребовалось, отказался от успешного бизнеса ради безопасности семьи! А твой отец от чего отказался ради тебя?! Или тебя держали в неведении от его дел, чтобы на совершеннолетие принести в жертву для избиения девственницу!? И ты принял бы это?! Ты бы стал таким же, как твой отец?!
Мы были так близко. Неприлично близко. Его горячее никотиновое дыхание опаляло кожу лица, губы сжаты, а глаза метали молнии. Я бы еще много хотела сказать, но он вдруг взял меня за горло, сжал его так сильно, что стало трудно дышать. При этом почти коснулся губ.
– Рыжую.
– Что? – не поняла я. Может быть потому что воздуха в легких все меньше, а может быть потому что кожа его рук жжет меня изнутри, превращая в тающее сливочное масло. Я вцепляюсь в его руку ногтями. – Отпусти.
– Я бы хотел себе рыжую девственницу. Я бы хотел себе тебя. Я
