А виной всему сам «объект события».
Одним словом, что же на самом деле думал о ней хозяин дома? Она никогда не узнает, потому что боится его язвительных слов, боится глубины его цинизма.
Внезапно ее пронзила мысль, что с таким дьявольским предвидением, какое чувствовалось в нем, граф, должно быть, догадался, что их подслушивали.
Это объяснило бы его поцелуй и слова о колдовстве. Рассудив так, Анжелика успокоилась и перестала упрекать себя за бегство и уловку.
Она упала на свою постель, решив выбросить из памяти мгновения, пролетевшие в тишине, и все тайны «своего» дворца.
Ей приснился странный сон: она была заключена в донжоне, но вместо темноты его наполнял свет, точно такой же, что струился вдоль лестницы, ведущей на следующий этаж. Ее окружали душистые запахи, кто-то уходил и приходил, но нельзя было ясно различить их лица.
Анжелика проснулась с первыми лучами солнца, когда в садах еще стояла ночная прохлада.
Ей вспомнилось, что вчера в полумраке она отчетливо видела другие мраморные ступени, которые, несомненно, вели «наверх», туда, где витал дух Галилея.
«О да… Комната с золотым замком!»
Анжелика спрашивала себя: среди стольких вещей, что переплетались в ее сознании, не приснились ли ей последние слова.
Часть вторая
Загадочный дворец
Глава 5
Часто, почти ежедневно заводили разговор о Крестовых походах против альбигойцев и ереси, которая, по мнению архиепископа, осквернила в двенадцатом веке южные провинции.
Иногда Анжелика с трудом могла объединить суровые события истории и собственные знания, полученные из «маленьких синих книжек» или из лекций, прочитанных ей в монастыре по-французски или по-латыни.
Из крестоносцев она знала только своего предка, соратника Готфрида Бульонского, который освободил Иерусалим и Гроб Господень от нечестивых мусульман, таких же еретиков, как и ее ближайшие соседи-гугеноты, наглецы и смутьяны, которые благодаря Нантскому эдикту все еще худо-бедно, но жили в своих поселениях. Анжелика и Николя, чтобы попугать протестантских детей, швыряли в них четки и образки Святой Девы Марии. Говорили, что гугеноты не почитали ее ни святой, ни девой, хотя признавали матерью Христа… Именно они выдрали волосы ей, Анжелике, в ту памятную ночь…
И хотя Крестовый поход против альбигойцев обрушился на юг Франции столетия назад, он до сих пор оставался очень болезненной темой, порой выводившей из себя собеседников, чей гнев закипал подобно молоку на огне.
Она старалась понять суть противостояния, изо всех сил желая не задеть гостей оскорбительным равнодушием или невниманием.
Служители еретической религии назывались Совершенными, или Добрыми Людьми. Они ходили парами и одевались в черное. Их жизнь была сурова: они ели овощи, изредка хлеб и рыбу. Ни мяса, ни другой пищи животного происхождения, только пост и труд, чтобы обеспечить скудное существование. Очевидно, что любой плотский опыт они считали запретным. Материя, согласно их утверждениям, была творением дьявола. Ей они противопоставляли свою святость, что жила в них той мистической силой, которая позволяла наложением рук даровать тем, кого они благословляли на смертном одре, уверенность в благом конце, то есть в том, что душа более не возродится в грешной плоти. Крестоносцы во главе с Симоном де Монфором, прибывшие с Севера по приказанию Папы Римского, чтобы уничтожить в провинциях Юга эту, по-видимому, безобидную ересь, явили зверский облик «бродяг»[58], которые менее чем за день истребили все население города Безье, прежде чем предать его огню. Это было лишь началом. Война длилась почти полвека.
Конечно, хватило бесчинств со стороны и тех, и других, чтобы через шестьсот или восемьсот лет — цифра менялась в зависимости от поисков истоков зла или от начала их преследования — никакое примирение не было возможно.
Анжелика заметила, что, когда вспыхивал какой-нибудь спор, касающийся прошлого Лангедока, хозяин дома не вмешивался. Его темный силуэт вырисовывался в свете террасы и очертаний города, казалось, выражая удовлетворение. Невидимый дьявол из сказок, одиноко стоящий в стороне, зачастую в конце стола, наблюдал, как люди выплескивают друг другу в лицо взаимную ненависть и своими пороками обрекают себя на вечные муки…
В тот день она впервые вмешалась.
Во время обедов, собиравших, по крайней мере, с десяток гостей, Анжелика редко вступала в разговор, довольствуясь ролью слушателя. Ее живо интересовало и забавляло то, что она слышала от гостей: что у каждого из них было на сердце и что они желали доверить друзьям в надежде получить совет или поддержку. Они часто вместе смеялись, делились забавными историями, которые или слышали от других, или пережили сами.
Все гости, хотя и соблюдали кодекс дворянской культуры, увы, не отличались смиренным нравом.
Особенно когда речь шла о политических событиях. Она убедилась, что тон повышался очень быстро и что чаще отступали те, чьи предки имели непосредственное отношение к этому давнему крестовому походу против альбигойцев, наводнившему провинцию варварами Севера. Анжелика уже знала некоторых дворян и немного опасалась их присутствия. Не важно, что они говорили на провансальском наречии или по-французски с таким же раскатистым акцентом, как и их противники. Потомков северян обвиняли в захвате земель так, как будто это преступление, сопровождаемое громкими предательствами и ударами шпаг, свершилось вчера; а также не хотели признавать за ними законность вотчин, хотя там уже родились многие поколения их предков.
— Именно «он» сделал вас сеньором этих земель! — слышались упреки. — Вы навсегда останетесь захватчиком!
«Он» — тот самый Симон де Монфор, который прибыл во главе крестоносцев разрушить дорогую их сердцу цивилизацию Юга и который до сих пор продолжает играть роль пугала для непослушных детей.
— Берегитесь! Симон де Монфор придет и утащит вас в преисподнюю! — кричали матери маленьким сорванцам.
Анжелика смотрела через стол на Жоффрея де Пейрака, и ей казалось, что он не собирается вмешиваться.
И вот сегодня, подняв руку, она обратилась к господину де Иль-Олму:
— Мессир, я предпочла бы услышать рассказ о ваших трубадурах.
Она поразилась произведенному эффекту.
Молодой Раймон де Иль-Олм круто развернулся на каблуках, чтобы принести ей свои извинения. Она объяснила ему и остальным гостям, что жаждет узнать как можно больше подробностей о своей новой провинции и о тех далеких временах, когда трубадуры покоряли Париж. Разговор понемногу увлек всех сидящих за столом, заговорили о любви к поэзии и о том, что эта любовь будет жить вечно.
