Читаем без скачивания С ними по-хорошему нельзя - Раймон Кено

Он направился к канонирам.

Ларри закрыл за собой дверь и потупил взор. В руках он держал кусок хлеба и консервную банку. Герти сидела в кресле, повернувшись к нему спиной. Он видел лишь ее светлые, коротко остриженные волосы.

— Я принес вам поесть, надо подкрепиться, — произнес О’Рурки слегка взволнованным голосом.

— Кто вы такой? — сурово спросила Герти.

— Меня зовут Ларри О’Рурки. Я студент медицинского колледжа.

— Это вы мне подтирали нос, не так ли?

Смущенный Ларри что-то забормотал в ответ, потом замолчал.

— А что вы мне принесли?

— Хлеб и тунца.

— Положите сюда.

Не оборачиваясь, она указала рукой на стол. Ларри подошел к столу и увидел, что указующая рука была обнажена. Затем он заметил платье, разложенное на одном стуле, и комбинацию на другом. Из чего сделал надлежащие выводы.

После чего застыл, опешивший и ошарашенный.

— Я слышу ваше дыхание, — сказала Герти, не притрагиваясь к пище.

— О Господи, о Господи, — прошептал О’Рурки, — что я здесь делаю?

— Что вы там бормочете?

— О святой Иосиф, о святой Иосиф, я не смог устоять, я не смог устоять, и вот я у ног этой женщины, которая явилась мне в состоянии абсолютной наготы, и я пришел открыть ей свою любовь, свою непорочную, рыцарскую и вечную любовь, но на самом деле мне хочется сделать то же самое, что делали все остальные мерзавцы.

— Что вы там лопочете? Читаете молитву?

— Теперь я себя понимаю: Каллинен, Кэффри, вот кому я подражаю. Несчастная девушка, невинная девушка, которую они опозорили и которую я в глубине души тоже мечтаю опорочить. О святой Иосиф, о святой Иосиф, помоги мне остаться чистым. О святая Мария, сотвори чудо и верни девственность моей невесте Гертруде Гердл!

— Отвечайте же: что вы там шепчете?

— Я люблю вас, — прошептал очень-очень тихо Ларри.

— Вы ведь закоренелый папист, не так ли? — продолжала Герти, так и не услышав признания. — Но я не понимаю, почему вы пришли святошничать именно ко мне? Вы надеетесь меня обратить в свою веру?

— Да, надеюсь, — громко ответил О’Рурки. — Я могу жениться только на истинной католичке, а жениться я хочу на вас.

Герти вскочила и повернулась к нему.

— Вы окончательно спятили, — сурово изрекла она. — Неужели вы не понимаете, что вы скоро умрете?

Но Ларри ее не слушал. Ему было довольно того, что он ее видел. И видел ее не просто голой, а еще и в эластичных трусиках и чулках. Блаженный О’Рурки разинул рот.

Она топнула.

— Неужели вы не понимаете, что скоро умрете? Вы не понимаете, что через несколько часов будете мертвы? Вы не понимаете, что до наступления ночи превратитесь в труп?

— Вы — красивая, — пролепетал О’Рурки, — я люблю вас.

— Мне противны ваши грязные сантименты. И что это за омерзительные капельки крови на ваших щеках?

— Вы — моя невеста пред Богом, — сказал О’Рурки.

Он закатил глаза к потолку; еще немного, и он бы увидел Всевышнего.

Герти снова топнула.

— Пойдите прочь! Прочь отсюда! Ваши гнусные суеверия мне отвратительны.

Но Ларри уже протягивал к ней руки:

— Моя жена, моя дорогая женушка!

— Уходите. Уходите. Вы — сумасшедший.

— Бог благословляет наш идеальный союз.

— Оставь меня в покое, мерзкий поп!

Он шагнул к ней.

Она отступила.

Он сделал еще один шаг.

Она попятилась.

Так как комната была небольшой, Герти скоро уперлась в стенку.

Короче говоря, влипла.

Ларри приближался, вытянув руки, как человек, который ничего не видит в тумане. Его пальцы дотронулись до Герти; уткнулись чуть выше груди. Ларри быстро отдернул руки, как человек, который обжегся.

— Что я делаю? — прошептал он. — Что я делаю?

— Сумасшедший! — завопила Герти. — Сумасшедший!

— Слышишь? — спросил Келлехер у Маккормака.

Маккормак пожал плечами:

— Надо было сразу ее пристрелить, только корректно. Впрочем, теперь это не имеет значения. Главное — наше общее дело. Будет ужасно, если скажут, что мы в эти трагические минуты вели себя недостойно.

— Вас простят, — сказал Келлехер. — Здесь не только ваша вина.

— Да, но кто об этом узнает? — спросил Маккормак.

— Нужно, чтобы она осталась в живых, — сказал Келлехер. — Она ничего не расскажет. Если британцы найдут ее труп рядом с нашими, получится некрасиво. А вот если она останется в живых, тогда уверен, она скажет, что мы к ней очень хорошо относились. Так оно, несмотря ни на что, и было.

— У меня мысль, — сказал Маккормак. — Отведем ее в подвал. Здесь должен быть подвал.

— Пойду посмотрю, — сказал Келлехер.

Они снова услышали крики.

— Ну и ну, — сказал Галлэхер, — кажется, все ее поимели, кроме меня.

— А я? Или ты думаешь, что она меня не интересует? — спросил Келлехер.

Каллинен повернулся к ним и объявил, что на «Яростном» что-то затевается.

О’Рурки заключил Герти в объятья и задумался; он не знал, что с ней делать дальше. Она вырывалась и осыпала его ругательствами. Он крепко, изо всех сил прижимал ее к себе. О’Рурки уже не думал о том, что говорил несколько минут назад. Он продумывал тактику, которой следовало придерживаться, совершенно не отдавая себе отчета в том, что он вообще что-то обдумывал. Он решил, что лучше всего было бы повалить ее на пол; он не очень хорошо представлял себе, как справится с ней в кресле.

Пока его мозг разрабатывал план дальнейших действий, руки распустились и загуляли по телу Гертруды; О’Рурки по-прежнему прижимал девушку к себе, а посему смог познать в основном лишь ее спину да груди, которые упирались в него сосками. Руки инсургента спустились ниже и прикоснулись к эластичной (что было само по себе любопытно) ткани, которая скрывала под собой (что было не только любопытно, но и невообразимо приятно) самые главные прелести.

Он тяжело задышал. План действий так и не был разработан. Внезапно Герти перестала сопротивляться и, прижавшись, прошептала ему (блаженному от щекочущих волос):

— Неужели такой придурок, как ты...

Она, похоже, была уже согласна на все. И даже проявляла удивительную предприимчивость и решительность, что казалось странным для юной особы, которая от общения с такими мужланами, как Каллинен и Кэффри, должна была приобрести исключительно негативный опыт. О’Рурки счел, что настало время ее поцеловать. Но Герти предупредила дальнейшие вольности и нанесла сокрушительный удар по его иллюзиям.

Взвыв от боли, О’Рурки отскочил назад.

Его поразила не столько причиненная боль, сколько проявленное коварство.

— Огонь!

Так командор Картрайт лично возглавил окончательную операцию.

— Вж-ж-ж, — прожужжал снаряд.

Снаряд пробил витрину почтового отделения на набережной Иден и, попав в стену, разорвался в зале. Следующий снаряд повторил траекторию предыдущего. Третий снаряд снес второй этаж. Крыша рухнула. Некоторые снаряды падали на тротуар, некоторые стремились во что бы то ни стало распахать сад Академии и изувечить статуи. Но большинство со свистом влетало прямо в почтовое отделение на набережной Иден.

Шесть минут спустя Картрайт решил, что руинообразное состояние почты генерал сочтет приемлемым и удовлетворительным. Он приказал прекратить огонь, чтобы дождаться, когда туман рассеется и можно будет оценить результаты. А может быть, даже — предположительно — высадиться, чтобы подобрать уцелевших.

Когда все вроде бы стихло, Мэт Диллон вылез из воронки, послужившей ему укрытием во время обстрела. Он с удовольствием отметил, что коробка, которую он нес под мышкой, уцелела.

Чтобы попасть из сада Академии в почтовое отделение на набережной Иден, лестницы не требовалось; стена рухнула, оставалось лишь забраться на кучу битых кирпичей. Маленькую дверь вышибло напрочь. Первое, что он увидел, проникнув в почтовый зал, была Герти, которая стояла, прислонившись к стене, и туманным взором оглядывала весь этот развал. За время отсутствия Диллона одежды на ней не прибавилось. Паркетный пол был усеян трупами. Келлехер, вцепившись в свой пулемет, шатался и тряс головой; его только оглушило. Но Маккормак, Галлэхер и Каллинен, похоже, погибли. О’Рурки стонал. Лишь он один вздумал довольно пошло агонизировать. В низу его живота разбухало большое пурпурное пятно.

— Герти... Герти... — тихо взывал он.

Диллон поставил коробку на кучку разномастных обломков и подошел к издающему стоны О’Рурки.

— Герти... Герти...

Герти не двигалась. Диллон подумал, что Ларри досталось изрядно и что он вряд ли выживет.

— Мужайся, старина, — сказал Диллон, — тебе осталось недолго.