Читаем без скачивания С ними по-хорошему нельзя - Раймон Кено

И вот теперь он уплывал. Над портом задул ветер, и промокашка пара промокнула пароход. Я постояла еще какое-то время, разглядывая колебания канала Святого Георга, гранитную линию набережных, натянутость тросов, твердостойкость битенгов[*] — одно из слов, смысл которых господин Прель мне объяснил в первую очередь из-за их скандинавского происхождения: «biti, вертикальная стальная тумба на палубе судна». Разве викинги не завоевывали нашу зеленую Эйре?

Он уже давно уплыл.

Ветер поддувал довольно энергично. Я пошла к трамвайной остановке. Я шла вдоль пристани. Какие-то люди — тени — следовали в том же направлении, отпровожавшись или отработавшись. Жирный ночной мрак сотрясал настоящий ураган. Я услышала еще один гудок парохода.

Чтобы добраться до трамвайного кольца, нужно было перейти через шлюз по висячему мостику. На той стороне я заметила освещенный разворачивающийся трамвай. С переполненным воспоминаниями о Мишеле Преле сердцем я двинулась по узкому мостику, но на середине маршрута была вынуждена застыть на месте. Мне показалось, что еще чуть-чуть — и ветер подхватит и захерачит меня вниз, в канал, прямо в нефтяную лужу, которая щеголяла своими переливами в лунном свете. Уцепившись одной рукой за перила, другой я инстинктивно попыталась найти точку опоры. И внезапно почувствовала сзади присутствие какого-то господина. Я догадалась, что это джентльмен: не женщина и не матрос. А затем услышала, как мягкий и тихий голос излил в мою слуховую трубу следующие спасительные слова:

— Девушка, покрепче держитесь за поручень.

С этими словами в мою свободную руку всунули предмет, обладавший одновременно твердостью стали и мягкостью бархата. Я судорожно за него ухватилась и, не переставая удивляться тому, что этот поручень остается теплым, несмотря на по-зимнему и по-прежнему пронизывающий аквилон, смогла с его помощью перейти на другой берег в целости и сохранности.

Любезный джентльмен, перепроводивший меня таким образом, оправил свою крылатку (если только это был не реглан и не дождевик, в темноте я не смогла разобрать; к тому же на протяжении всего перехода я скромно потупляла взор). Я не видела его лица, на неровной мощеной набережной я различала лишь тень от крылатки (или от реглана) (или от дождевика), которая, будучи изначально выпуклой или, по крайней мере, неровной, выпячивалась медленно и на удивление вертикально. Мы помолчали, и я, хотя и знала, что нельзя обращаться к господину, которому тебя не представили, произнесла как можно любезнее:

— Благодарю вас, сэр.

Он ничего не ответил и ушел.

Снова одна, снова порт, ночь, гудки. Трамвай уже закончил свои развороты и собирался вот-вот ухерачить. Я добежала. Задыхаясь, села. Других пассажиров почти не было: лишь два дремавших докера и один молодой человек, которого я заметила еще на пристани, когда он провожал пожилую даму (свою мать?) на пароход. Я неопределенно заулыбнулась, он сокрушительно покраснел и утюкнулся в свою газету: его руки мелко дрожали. Трамвай тронулся. Я купила билет и отдалась своим мыслям.

О, нежная растроганность девичьего сердца; о, чарующая дрожь расцветающей чувственности; о, непорочное любопытство распускающейся девственности. Сладкая экзальтация заполняла мое тело, и я уже не знала, что происходит с головой. Тысячи противоречивых мыслей сшибались под моей шевелюрой (красивой... почти каштановой... темно-каштановой, если точнее, черно-каштановой), и мягкое тепло поднималось и опускалось вдоль спины в лифте спинного мозга, от первого этажа седалища до седьмого этажа куполища. Я пишу «седьмого», хотя в Дублине почти не осталось домов выше пяти этажей; но я — девушка довольно рослая.

Только сейчас я заметила, что до сих пор не представилась, да и тетрадке, служащей интимным дневником, не терпится получше ознакомиться с личностью, которая марает ее страницы. Ну, так вот, мой дорогой интимный поверенный: меня зовут Салли[*], по фамилии — Мара. Меня циклит с тринадцати с половиной лет, возможно, поздновато, зато, должна признаться, все как по часам. Отца у меня нет: десять лет назад он пошел за спичками, да так и не вернулся. Он не был националистом[14], но никому об этом не рассказывал. Мне тогда исполнилось восемь лет. Я отлично все помню. Он носил шлепанцы и домашний халат в желтую и фиолетовую клетку. Он читал газету, покуривая трубку. А незадолго до этого он выиграл суипстейк[15] и отдал все деньги маме. Как-то мама ему вдруг сказала:

— А спичек-то у нас в доме нет.

— Пойду куплю коробок, — мирно ответил папа, не поднимая головы.

— Так прямо и пойдешь? — спокойно спросила мама.

— Да, — мирно ответил папа.

Это было последним словом, которое я от него слышала. Больше его не видели.

Он порол меня регулярно два раза в день для того, чтобы продемонстрировать, как он говорил, свою приверженность к методам воспитания, рекомендованным английской короной.

Мать со своим небольшим личным состоянием и суммой от суипстейка все же обеспечила нам приличное воспитание — мне, моей сестре и моему брату: лично я ничего не делаю, но при желании могла бы стать студенткой. Моя сестра — на два года младше меня, хочет стать почтовой служащей, зарабатывать на жизнь самостоятельно и быть независимой, такая у нее идея. Чтобы этого добиться, она все время зубрит географию. Мой брат Джоэл — старший из нас — здорово пьет, особенно уиски и пиво «Гиннес», которые у нас здесь прямо как из скважины. А еще он очень любит рикар[*], хотя найти его здесь трудно. Как-то господин Прель достал ему одну бутылку. Ну и повеселились же мы тогда; за вечер ее и опорожнили. Я люблю селедку в имбире, вареный порей и рольмопсы. Мой рост 1 м 68 см, вес 63 кило. Окружность груди — 88 см, талии — 65, бедер — 92. Я ношу очень короткие юбки, трусики, туфли на плоской подошве. Волосы у меня тоже очень короткие, я не пользуюсь ни помадой, ни пудрой. А еще я состою в спортивном обществе. Пробегаю 100 метров за 10,2 секунды. Прыгаю на 1 м 71 см в высоту и толкаю ядро на 14 м 38 см. Но в последнее время я несколько охладела к атлетике. Я люблю закидывать ногу на ногу, нахожу это одновременно стыдливым и изысканным, то же самое наверняка думал молодой человек в трамвае, так как время от времени он опускал газету, поднимал веки, чтобы юркнуть взглядом, затем снова ронял веки. Я же думала о том, кто проплывал в этот момент по волнам пролива Святого Георга.

Мы въехали в город. И мы — я и этот молодой человек — по чистой, разумеется, случайности, в одно и то же время встали, чтобы выйти на одной и той же остановке. Никогда раньше я его здесь не видела. Я заметила, что его колени дрожат. На миг я себя спросила, не он ли тот господин, который так любезно помог мне пройти по мостику. Нет, не может быть: молодой человек уже сидел, когда я поднялась в трамвай, а галантный джентльмен убыл в другом направлении.

Трамвай трясло, молодой человек опустился на подножку, чтобы спрыгнуть на ходу. Я перепугалась за юношу и чуть не крикнула: «Покрепче держитесь за поручень, сэр!» — но он уже спрыгнул, побежал и исчез в ночи.

Я в свою очередь ухватилась за поручень; он оказался влажным и ледяным, в нем не было ни мягкости, ни тепла, ни силы того, предыдущего.

Дома я застала Мэри, которая учила наизусть названия административных районов в префектурах французских департаментов, по-прежнему для экзаменов на должность почтовой служащей. Джоэл, с размякшим взором и расплывчатым видом, сидел молча и неподвижно перед семью бутылками «Гиннеса», пятью пустыми и двумя готовыми опустеть. Увидев меня, он усмехнулся. Он думал, что я грустила из-за отъезда господина Преля.

Мама долго говорила с миссис Килларни[*] о господине Преле. Джоэл время от времени по-идиотски порыгивал, а я улыбалась. Мэри это заметила. После ужина она захотела, чтобы я все рассказала, но я не доверилась ей полностью: много чего поведала о поручне и почти ничего о господине Преле.

14 января

Этой ночью мне приснилось, что я в каком-то парке аттракционов вроде Кони-Айлэнд, которые показывают в американских фильмах. Какой-то очень любезный господин подарил мне леденец, но сладость оказалась такой толстой, что мне с трудом удалось засунуть ее в рот. Какая глупость эти сны...

Как-то господин Прель рассказывал, что на материке и даже в самой Англии есть шарлатаны, которые объясняют сны. Это длится целый час, и нужно ложиться перед ними на диван, что, по-моему, не вполне пристойно. В нашей стране духовенство против этого.

Я по-прежнему намереваюсь написать роман. Но о чем?

18 января

Перечитывая первые страницы своего дневника, я подумала, правильно ли я употребила слово «девственна». В словаре написано: «говорится о земле, которая не возделывалась, не засеивалась культурами», а я, без ложной скромности, культурно развитая. Ну, ничего не поделаешь: придется смириться с тем, что выявится еще немало ошибок на этих обращенных в будущее страницах.