Читаем без скачивания Досужие размышления досужего человека - Джером Джером

Впрочем, боюсь, я слишком уклонился от темы меблированных комнат и не знаю, как найти дорогу обратно. Однако на этот раз у меня есть оправдание: с пути меня сбил предмет старинной меблировки, а вокруг старой мебели, как мох вокруг камней, всегда разрастаются фантазии. Стулья и столы практически становятся частью нашей жизни, словно безмолвные друзья. Какие невероятные истории могли бы рассказать эти деревянные приятели, будь у них язык! В каких только непредвиденных комедиях и трагедиях не доводилось им поучаствовать! Какие горькие слезы проливались в эту старую диванную подушку! Какие страстные шепоты пришлось подслушать этому канапе!

Для меня новая мебель не обладает очарованием старой. Мы любим знакомые вещи – знакомые лица, знакомые книги, знакомые шутки. Новая мебель может превратить комнату в дворец, но лишь старая мебель создает домашнюю атмосферу. Старая не в смысле возраста (в меблированных комнатах мебель, как правило, не новая), а давно нам знакомая, та, с которой связаны воспоминания. Обстановка в меблированных комнатах, даже самая старинная, нам незнакома, и кажется, что мы никогда к ней не привыкнем. Как и со всеми новыми знакомцами, живыми или деревянными – иногда разница между ними не так уж велика, – поначалу вы замечаете лишь плохое. Узловатая древесина и обшивка из волосяной бортовки вызывают какие угодно чувства, но только не симпатию. Зеркало выглядит тусклым. Шторы следовало бы постирать. Ковер протерся. Стол наверняка опрокинется, едва на него что-нибудь поставят. Камин мрачный, обои ужасные. На потолке словно пятна от разлитого кофе, а украшения еще хуже обоев.

Где-то наверняка существует специальная секретная мастерская по производству украшений для меблированных комнат. В любом пансионе по всему королевству вы увидите абсолютно одинаковые вещицы, которые больше нигде не встречаются. Две такие безделушки, увешанные треугольными кусочками стекла, позвякивающими друг о друга, – как же они называются? – стоят на обоих концах каминной полки, по одной на каждом, и вы вечно боитесь, что они упадут. В меблированных комнатах попроще эти произведения искусства дополнены парой фарфоровых статуэток, в которых можно увидеть корову, сидящую на задних ногах, модель храма Дианы в Эфесе, собаку или все, что на что способна ваша фантазия. Где-то в комнате вы непременно наткнетесь на тошнотворный предмет, который сначала примете за кусочек теста, забытый кем-то из детей, а при ближайшем рассмотрении разглядите в нем недоделанного купидона. Эту штуку хозяйка называет статуэткой. Кроме того, обнаружится ученическая вышивка какой-нибудь хозяйской родственницы с кривыми руками, картина «Гугеноты», два-три отрывка из Писания и некий сертификат в изящной рамке, удостоверяющий, что отец семейства прошел вакцинацию или является членом тайной братии, или еще что-то в этом роде.

Изучив представленные вашему взору привлекательности, вы уныло вопрошаете о стоимости и, услышав ее, отвечаете:

– Признаться, цена неплохая.

– Сказать по правде, – вдруг пускается в откровения хозяйка, – я всегда сдавала по (называется сумма, намного превышающая первоначальное значение), а до того я сдавала по (еще более невероятная цифра).

Страшно подумать, сколько стоили меблированные комнаты лет двадцать назад. Каждая хозяйка вгоняет вас в краску, расписывая при первом удобном случае, что за те же комнаты получала в два раза больше. Молодые люди предыдущего поколения, должно быть, были из более состоятельных семей или же разорялись на аренде. На их месте мне бы пришлось жить на чердаке.

Забавно, что в меблированных комнатах действует правило, обратное принятому в жизни: чем выше вы поднимаетесь по социальной лестнице, тем ниже спускаетесь на съемной квартире. В меблированных комнатах бедняк живет наверху, а богач – внизу. Вы начинаете с чердака и постепенно спускаетесь на первый этаж.

Многие великие люди жили на чердаках, а некоторые там же и умерли. Как утверждает словарь, чердак – это «место для хранения ненужных вещей», и мир привык хранить там большую часть того, что ему не нужно. Проповедники, художники и поэты, высоколобые мыслители, мужи с горящими глазами, высказывающие истины, которые никто не желает слушать, – вот то, что мир каждый день прячет подальше на своем чердаке. Гайдн вырос на чердаке, а Чаттертон здесь умер от голода. Эдисон и Голдсмит писали в мансардах, с которыми были также хорошо знакомы Фарадей и Де Куинси. Доктор Джонсон не унывал, располагаясь в них на ночлег, и крепко спал – иногда слишком крепко – на поставленных там раскладушках, как и подобает ветерану Фортуны, давно привыкшему к лишениям и равнодушному к удобствам. Диккенс провел на чердаках юность, а Морленд – старость (увы, пьяную и преждевременную старость). Ганс Андерсен, повелитель сказок, придумывал свои истории под покатой крышей мансарды. Своенравный бедняга Коллинз склонял здесь голову на колченогие столы. Педантичный Бенджамин Франклин; упорствующий в своих заблуждениях Ричард Саваж, больше привыкший спать на ступеньках; юный Блумфилд, Роберт Бернс, Хогарт, инженер Уатт – список не имеет конца. С тех пор как жилища поднялись выше двух этажей, мансарда стала колыбелью гениев.

Тот, кто почитает аристократов мысли, не станет стесняться знакомства с чердаками. Их отсыревшие, покрытые пятнами стены освящены памятью о благородных именах. Если бы всю премудрость мира и все художественные творения – все трофеи, добытые у Природы, весь огонь, украденный с небес, – если бы все это можно было собрать вместе и разложить в отдельные груды, чтобы мы могли, например, показать пальцем, что вот эти истины вспыхнули молнией в блестящей гостиной посреди легкого смеха и сияния глаз; а вот эти глубокие знания были выкопаны в тихом кабинете, где бюст Паллады безмятежно взирает на пропахшие кожаными переплетами книжные полки; а вот эта груда с шумных улиц, вон та с цветущего луга – и тогда, точно гора, возвышающаяся над холмиками, выше всех оказалась бы та, посмотрев на которую снизу вверх мы сказали бы: вот это самая благородная груда из всех существующих – эти знаменитые картины и прекрасная музыка, эти звонкие слова, важные мысли, храбрые деяния – все это было выдумано и создано среди нищеты и страданий, в вопиющей убогости городской мансарды. Оттуда, из уединенного гнезда, высоко над беспокойным, мятущимся миром, повелители людей посылали орлов своих мыслей в полет через вечность. Там, где солнечный свет вливался через разбитые окна и падал на прогнивший пол и осыпающиеся стены, там восседающие на величественных тронах, одетые в лохмотья Юпитеры метали молнии и до недавних пор потрясали землю до основания.

О мир! Запихни их всех подальше в чулан! Закрой их на засовы покрепче и поверни ключ бедности в замке! Наглухо завари решетки, и пусть эти герои мучаются до конца жизни в тесной клетке. Пусть голодают, гниют и умирают. Смейся погромче над их отчаянными потугами вырваться на волю – смотри, как они тщетно колотят кулаками в дверь. Проходи мимо них своей дорогой, пыльной и шумной, минуя всеми забытых пленников.

Но будь осторожен, чтобы они не ужалили тебя. Не все из них, подобно легендарному фениксу, сладко поют в агонии – некоторые плюются ядом, и ты должен вдыхать этот яд, хочешь того или не хочешь, ибо можешь связать их по рукам и ногам, но не можешь заткнуть им рот. Ты можешь запереть их, но они пробьют хлипкие решетки и будут кричать с крыш, чтобы люди волей-неволей их услышали. Ты загнал необузданного Руссо в самую убогую мансарду на улице Сен-Жак и насмехался над его гневными воплями. Однако через сотню лет визгливые крики превратились в рев Французской революции, и вся цивилизация до сих пор содрогается от эха его голоса.

Впрочем, лично я люблю чердаки, не в качестве жилья, ибо жить в них неудобно: мне не нравится длина лестниц, по которым приходится ходить туда-сюда – слишком похоже на колесо для белки. Форма потолка дает чересчур много возможностей удариться головой и чересчур мало места, пригодного для бритья. А песни кота, поющего о любви тихой ночью на крыше, раздаются слишком близко, чтобы казаться очаровательными.

Нет, в качестве жилья я бы предпочел квартиру на первом этаже особняка на Пиккадилли (вот бы кто-нибудь мне такую подарил!), однако в качестве места для размышлений лучше какой-нибудь чердак, куда подниматься десять лестничных пролетов, в самой густонаселенной части города. Я вполне разделяю пристрастие профессора Тейфельсдрека [10] к чердакам. В их возвышенном положении есть некое величие. Я люблю «откинуться в кресле и наблюдать осиное гнездо подо мной», прислушиваться к невнятному гулу человеческого прибоя, непрерывно текущему по узким улочкам внизу. Люди кажутся такими крохотными, как рой муравьев, суетливо бегающих по маленькому муравейнику. А какими ничтожными представляются заботы, заставляющие их торопливо сновать туда-сюда! Они, как дети, толкают друг друга, огрызаются и царапаются. Они несут чушь, вопят и ругаются, но их слабые голоса не слышны с такой высоты. Они переживают, злятся, мечут громы и молнии, пыхтят и умирают; «а я, мой милый Вертер, сижу над всем этим наедине со звездами».