И купил себе вместо кровати и матраца специализированную подушку «Здоровье» — без снов, без слез, без кошмаров, без мыслей. Но вскоре отдал ее мне.
— На этой подушке, — сказал он недовольно, — я чувствую себя человеком, лишенным подсознания.
Высились вокруг горы. И хотя мы уже не могли их видеть, но чувствовали, что они здесь — безмолвные, громадные, вне времени. В сравнении с этими вздымающимися пиками великие эпохи и миры казались эфемерными, как вспышки молний.
Мы лежали на дне глубокого ущелья, в том самом месте, где справочник ни при каких обстоятельствах не разрешал останавливаться усталым путникам. Это было начало мира. Где-то высоко, на уровне звезд, мерцали и теплились редкие деревеньки. А по деревенским небесным дорогам медленно катилась ну прямо до неузнаваемости рельефная луна.
На потолке и соломенных стенках, залитые лунным светом, сидели в оцепенении прозрачные многоногие жужелицы.
— Кто это?! — я спросила.
— Да какая-то гималайская шушера, — ответил Лёня.
Мы, не сговариваясь, решили не обращать на них внимания. Ночь напролет под окном шумела река, и в разбитое окно летели на наши лица холодные брызги.
13 глава
Над пропастью на стуле
Наутро мы не то что проснулись — спать было невозможно из-за холода, сырости, ветра и шума, — скорее, очнулись от неглубокого обморока. Я сразу вспомнила анекдот — мол, около Ниагарского водопада этнографы обнаружили племя, все представители которого отличались оттопыренным ухом и здоровой шишкой на лбу. Оказывается, пробуждаясь, тут каждый спрашивал изумленно, приложив ладонь к уху:
— …Что это там шумит?
И, хлопнув себя кулаком по лбу:
— A-а! Так это ж Ниагарский водопад!!!
Лёня сел, свесил ноги с кровати — сам туча тучей, на подбородке трехдневная щетина, нос, уши обгорелые, одежда насквозь отсырела, мрачно взглянул на меня и говорит:
— У тебя, Марин, бывает такой вид, как будто ты утопленница. Серьезно, утопленница из воды вышла и пошла.
И стал подшучивать над моим желанием беспрестанно скитаться по Гималаям.
Ну, мы опять набили себе желудок комками холодного риса плюс непонятными желтыми жареными стручками. Казалось, мы уже с Лёней целиком состоим из одного риса. Как говорят у нас на Руси, славящейся острым словцом: дальняя дорога до тех пор не считает путника за своего, пока он «домашними (мамиными) пирожками ср…т».
Выпили чая с молоком, имбирем и масалой. Масалу непальцы добавляют в любые блюда. Причем это не отдельная специя, а смесь кориандра, корицы, кардамона, гвоздики, муската и перца.
Расплатились за ночлег.
Лёня поглядел вверх на гору, куда нам предстояло подняться, потом на свой рюкзак с тяжелой аппаратурой и сказал:
— Пора нанять носильщика.
— Портер вам обойдется в пятьсот рупий, — с готовностью отозвался хозяин нашего ночного пристанища. — Дорога на Чомронг — трудная, а рюкзак увесистый.
— Ерунда! — ответил Лёня. — Сейчас мы, как авиаторы на воздушном шаре, будем выбрасывать балласт.
Он вытащил мои белые теннисные туфли, которые я привезла себе из Швеции, мои же еще вполне приличные джинсы, все это сложил на траву и, приподняв рюкзак, говорит:
— Вот теперь совсем другое дело. Триста пятьдесят — и ни рупии больше!
— О’кеу! — согласился хозяин мокриц, речного шума и ветра в лачуге.
Мы стали ждать, когда к нам придет носильщик. Я думала, он похож на циркового силача Валентина Дикуля. Когда-то мы были дружны с Валентином Ивановичем, ходили с Серегой на все его представления, он нам в партер приносил конфеты — к неописуемой зависти обычных зрителей, а за кулисами его маленькая дочка Аня играла с Сережкой. И тот потом говорил:
— Везет Аньке, у нее отец — силач, а у меня какой-то художник.
Короче, носильщик вышел не сразу, сказали, что он курит. А я стою уже в полной готовности — и не могу унять дрожь, как наш сеттер Лакки, когда чует землю, зелень и чует ежа.
Наконец явился носильщик. Это был неторопливый человек, основательный, достойный, рядом с ним мы мгновенно почувствовали себя неврастениками. Хотя с него падали штаны, он шмыгал носом, а за щекой держал бетель и поминутно сплевывал. Ни слова не говоря, не одарив нас ни взглядом, ни улыбкой, он встал под наш с Лёней солидный рюкзак.
Теперь нам предстояло такое трудное восхождение, такая крутая высилась перед нами гора, что лучше уж было не пытаться окинуть ее взором, но шаг за шагом идти, и идти, и идти, и забыть, что ты можешь не идти.
Однако прежде чем сделать первый шаг, я громко произнесла, чтобы слышали горы и Лёня:
— Посвящаю свое путешествие на Аннапурну моим родителям Люсе и Лёве, Учителю Ошо Раджнешу, а также миру и пониманию на этой планете!..
— Аминь! — сказал Лёня.
И мы пошли вверх.
Слава не зрящему на лица и открывающему тайны Своей любви, всемогущества, премудрости — младенцам.
— Не забывай любоваться! — время от времени напоминали мы с Лёней друг другу, особенно когда валились с ног от усталости.
Ведь нас окружали высочайшие горы в мире.
И эти горы были живые. Они казались неправдоподобными ранним утром, когда солнечные лучи еще не коснулись спящей земли. Их вздымающиеся пики в своем сиянии четко вырисовывались на бледно-голубом небе. Солнце поднималось, и длинные тени легли на равнины. Ближе к полудню снежные пики исчезнут в облаках, но прежде чем скрыться, они пошлют свое благословение ущельям, долинам, рекам и городам.
Бедные мои мама с папой, когда узнали, что я еду в Непал, стали уговаривать меня не отправляться на поиски Шамбалы.
— Там жутко сложные природные условия, прямо невозможно идти! — со столь свойственной ей прозорливостью говорила моя мама. — Даже мужчины не все выдерживают!
— Мне очень приятно, — я путала и заметала следы, — что вы в таком возрасте преклонном… верите в сказки.
— А нам очень приятно, — парировала Люся, — что ты в своем возрасте — тоже, надо сказать, уже немалом — так веришь в свою… креатуру.
Лёня шел впереди, я за ним, а за мной шагал наш спаситель с вещами. Я была ему так благодарна, все хотела подбодрить его, сказать какие-то хорошие слова. Но он за весь поход ни разу на меня не взглянул и не проронил ни слова. Как Хемингуэй, который заявил журналисту Генриху Боровику:
— Если хотите со мной поговорить, то молчите.
С каждым шагом все меньше мыслей и меньше страха. «После прочтения десяти тысяч книг человеку следует пройти десять тысяч миль», это хорошо понимали древние. И хотя мы по-прежнему испытывали множество трудностей, все мое существо было наполнено ликованием.
