сотрудничало с венгерской полицией и военными карательными органами. «Тесное сотрудничество», как это хорошо известно, в словаре нацизма означало требование полного подчинения германским интересам.
Имредисты и нилашисты открыто предавали родину. Они не только докладывали о маневрах Каллаи Брунхофу, германскому посланнику или непосредственно Гиммлеру — в парламенте или на заседаниях различных комиссий они публично выдвигали обвинения и говорили о таких вещах, за которые в стране, если исходить из венгерских интересов, полагалось бы привлечение к судебной ответственности или вынесение смертного приговора за шпионаж и предательство. Самое печальное состояло в том, что у значительной части венгерской общественности притупилось чутье, и это не давало ей возможности понять истинный смысл этих пронемецких речей. Действия, граничащие с предательством, выдавались за тревогу о судьбе нации…
На что же полагались Каллаи и его сторонники в такой обстановке? Надеялись ли они обвести фашистов вокруг пальца, время от времени прикладывая руку к сердцу и заверяя рейх в своей верности, чтобы потянуть время, которое могло принести им чудо? Может быть, они верили в свою армию? Разве они не знали, что большинство офицерского корпуса — нилашисты по убеждению или, по крайней мере, находятся под влиянием гитлеровцев? Вероятно, они ждали, что в один прекрасный день англичане или американцы (но, упаси боже, только не русские!) высадятся на территории Венгрии… Или же они надеялись просто на счастливую звезду господствующего класса — продержались же тысячу лет до этого, может, и сейчас продержатся… Ясно одно — в народ, в миллионы крестьян и рабочих они не только не верили, но боялись их больше, чем немцев. В декабре 1942 года министр пропаганды Иштван Антал созвал писателей на конференцию в Лилафюреде. На ней присутствовали многие члены кабинета, в том числе и премьер-министр Каллаи. С докладом выступил и начальник генштаба Сомбатхейи. Речь шла о вопросах, решающих для нации, о ее настоящем и будущем, о войне и мире. Более тягостное впечатление, чем реакционная ограниченность, отсутствие каких-либо концепций и политическая близорукость государственных мужей, производили трусость, лакейское угодничество и лесть подавляющего большинства присутствовавших на конференции писателей.
Каллаи, заядлый охотник, гуляка и джентри, сидел среди писателей с чувством чванливого превосходства. Подобно школяру, он бубнил по шпаргалке свой урок: «Интересы всех венгров требуют от вас…» Затем следовало то, чего, по его мнению, требуют интересы нации. Напрасно некоторые из нас пытались придать делу более серьезный оборот, хотели дать понять, что, вероятно, интересы данного политического строя, господствующего класса нельзя отождествлять с интересами нации, всех венгров… Намекали, что писатели не могут согласиться с тем, что «эту войну нужно довести до конца», что «сейчас важнее всего добиться внутреннего равновесия, обеспечить порядок в стране, так как если в решающий момент придется преодолевать анархию, как это было в 1918 году, то все будет потеряно». Каллаи даже не соизволил принять во внимание наши замечания. Он или не хотел понимать, или действительно не понял, на что именно мы намекаем.
С каким-то странным упрямством он повторял, что обсуждение вопросов, связанных с земельной реформой, национальной независимостью и ведением войны, сейчас совершенно излишне и даже вредно, так как это помешает планам политиков… О немцах он не сказал ни плохого, ни хорошего, движение за независимость обозвал подрывными акциями во имя чуждых интересов и все время твердил о каком-то «решающем моменте», когда «в полном единении с нашей боеспособной армией мы должны защитить и даже исправить наши границы». Осторожные замечания писателей о том, что путь, по которому идет страна, вряд ли правилен, он назвал писательским заблуждением, результатом мрачного мировосприятия. Каллаи говорил: «наша война», «наша особая война», с циничной улыбкой отмахивался от наших вопросов, словно говоря: «Положитесь на меня, желторотые птенцы!» Затем, когда ему надоело выслушивать всяческие замечания, он закрыл дискуссию.
Начальник генштаба Сомбатхейи был более тактичен и хитер. Он сказал, что ему понятно стремление писателей к индивидуальной свободе. Он часто употреблял выражение «решающий момент», неустанно повторял, что все будет в порядке, что мы выиграем «нашу особую войну», если ничто и никто не нарушит внутри страны порядка, дисциплины, единства и атмосферы доверия. Он не требовал от писателей безоговорочной поддержки, стихов и романов, прославляющих войну, он всего лишь просил, — конечно, весьма категорично, — что если кто-то не может одобрять действия правительства, пусть хотя бы помолчит, разумеется, тоже в «интересах венгров». Странным было то, что подавляющее большинство писателей аплодировали ему.
Я помню, как вечером после дискуссии гулял вокруг дворца. Светила луна, сверкал снег, вокруг, как огромные сказочные сахарные головы, высились горы, а здесь внизу, в долине, здание дворца с его башнями, все в кружевах лепки, возвышалось под холодным чистым лунным сиянием, как волшебный замок. Род Бетленов выбрал неплохое место, знал, где и что строить. Я чувствовал, что словно брожу в сказочном мире, далеко от жестоких законов и грубой реальности жизни.
Будапешт уже бомбили, а здесь не было даже затемнения, яркий свет лился из всех окон. Казалось, что нет никаких трудностей, а проблем, которые некоторые из нас принесли сюда как тяжелый груз, вовсе не существует — с такой легкостью сняли их с наших плеч руководители страны. «Эту войну мы должны довести до конца!» «Мы в любом случае выиграем свою войну!» Те, кто рисовал себе ужасы грядущего опустошения страны и шел на смерть и в тюрьму, чтобы не допустить этого, просто ошибались! Ведь здесь же сидит Каллаи со своими министрами, которые так уверены в будущем страны. Они знают верные ходы. По-видимому, они правы. И большинство добропорядочных венгров, членов демократических партий, за них. Да и мы, писатели, в общем поддерживаем их… Зачем думать о худшем? Как красиво сияют освещенные окна замка в Лилафюреде! Будапешт только попугали, сбросив на него несколько бомб, а пока война дойдет до наших границ, произойдет какое-нибудь чудо… Обязательно произойдет…
И хотя Сталинград явился поворотным пунктом в войне против гитлеровской Германии, венгерское общественное мнение усомнилось в действиях фашистов только после катастрофы в январе 1943 года под Воронежем, где 2-я венгерская армия, сражавшаяся на Дону, была разгромлена Красной Армией и, бросая убитых, раненых и обмороженных, начала беспорядочно отступать.
Об этом можно собрать целый сборник документов, и каждый из них будет обвинительным актом против определенной части политиков, управлявших страной, и генералитета. Венгерские солдаты, вооруженные одними винтовками, были вынуждены воевать против советских танков. Значительная часть солдат даже в январе была одета в летнее обмундирование, хотя в Венгрии с большим шумом проходила кампания по сбору теплых вещей для армии: пышногрудые патриотки усиленно вязали теплые
