Я вспомнила свой первый день в Райминстере, то, как поразил и заинтересовал меня доктор Коллендер. Если бы я знала тогда, что от него будет зависеть мое эмоциональное состояние, возможно, я бы убралась отсюда, пока еще на сердце у меня было легко и свободно.
Неужели убралась бы? Веселая и беззаботная, раньше я жила практически на поверхности жизни. Сам того не сознавая, Дэвид Коллендер навсегда изменил мою жизнь.
Хотя в некотором роде он сделал меня лучше: любовь научила меня быть более чуткой и внимательной к другим людям, особенно к пациентам.
Именно поэтому меня так расстроили его последние слова. Уж кто угодно, только не я стану рассматривать психические заболевания как предмет для шутки.
Мне было очень больно от такой несправедливости.
После столь неприятного рабочего дня мне не хотелось снова встречаться с инициативной группой по организации шоу, собрание которой было назначено на этот вечер. Но все же я туда пошла, зная, что меня будет ждать Иуда. Вообще-то он мне очень нравился и с ним было весело, но я знала, что мы никогда не сможем быть больше чем друзьями. Но меня вполне устроило бы, если бы окружающие начали связывать наши имена. Так мне легче было бы скрывать мою тайную страсть к Дэвиду Коллендеру.
В этот вечер собрание началось с чернового прогона разных кусков шоу. К моему удивлению, на сцену очень уверенно поднялась Эйлин Дьюнн.
— Я бы хотела показать вам некоторых лиц из персонала нашей клиники, — провозгласила она.
То, что последовало за этим, было одной из талантливейших пародий, какие я когда-либо видела. Вряд ли был хотя бы один человек, которого бы мы не узнали.
Каждое новое лицо мы встречали с криками одобрения и удовольствия. Доктор Ингрэм, дородный и напыщенный, мистер Хорас Мэйхью, сестра-хозяйка, сестра-смотрительница… Это было не только невероятно смешно, но и остросатирично. Когда Эйлин наконец поклонилась и сошла со сцены, раздался гром аплодисментов.
Старшая сиделка Уильямс высказала наше общее впечатление:
— Дорогая моя, это восхитительно! Вы в программе — без всяких сомнений! Вы настолько хорошо это делаете, что можете быть профессиональной актрисой.
Дьюнн странно посмотрела на нее.
— Профессиональной актрисой? — Она засмеялась. — Да я делаю это достаточно хорошо, чтобы стать звездой!
Сопровождаемая изумленным шепотом, она покинула комнату.
Когда дверь за ней закрылась, все зашумели.
— Что она имела в виду? Она что, разыгрывает нас?
— Она просто спятила!
— Темная лошадка эта наша Дьюнн!
Я была потрясена не меньше остальных, но имела на это более веские причины.
Не доказывал ли этот последний случай, что мои подозрения были справедливы?
Эксгибиционизм — не было ли это еще одним симптомом психического расстройства? Она возомнила себя звездой — это очень хорошо соответствовало теории о мании величия. Разве не был общеизвестен тот факт, что большинство психически ненормальных людей помешались, вообразив себя кем-то из знаменитостей?
Я должна была признать, что она талантлива, но каким образом ее талант мог быть связан с той тупостью, которую она проявляла при работе в палате? Может быть, у нее раздвоение личности? Тем не менее пародии Дьюнн привлекли к ней всеобщее внимание.
На следующий день, придя в палату, она еще сильнее, чем когда-либо, путалась в своих обязанностях, расстраивала пациентов, и все это закончилось грандиозной сценой с Шортер.
Началось с того, что у Шортер разболелся зуб, о чем сообщила мне миссис Литтл, когда я вышла на дежурство.
— Будьте осторожны, милочка, старшая сестра-сиделка сегодня похожа на медведя с головной болью. Она считает, что приближается абсцесс, так что лучше держитесь от нее подальше.
— Спасибо за предупреждение, — улыбнулась я.
Из промывочной постоянно слышался ядовитый голос Шортер:
— Сестра, не соизволите ли вы поторопиться там, у раковины? Нет, в самом деле, сестра! Вы только посмотрите, в каком состоянии вы оставили эти прорезиненные простыни! Сестра, вы что, не замечаете, что вас зовет пациентка? О чем вы только думаете за работой?
Чем больше Шортер раздражалась, тем медлительнее становилась Дьюнн. Она продолжала работать в своем неторопливом ритме, ее лицо порозовело, а глаза как-то странно поблескивали. Я все время держалась недалеко от нее, внимательно наблюдая за ситуацией.
В конце концов произошел взрыв.
Мы начали собирать ужин. Дьюнн ставила тарелки на тележку, и в это время на кухню ворвалась старшая сиделка.
— Сестра Дьюнн! Разве вы вымыли эту тележку?
— Да, вымыла, — вызывающе ответила Эйлин.
— Я не потерплю, чтобы со мной разговаривали в таком тоне! Эта тележка вымыта очень плохо. Возможно, вы великолепно умеете развлекать публику, но вы и в подметки не годитесь обычной посудомойке! Снимите все эти тарелки и идите вымойте ее заново. Но предупреждаю вас, что, если ужин для пациенток задержится, я позабочусь, чтобы завтра об этом узнала старшая сестра!
Дьюнн побледнела как полотно, ее глаза загорелись. Я пыталась подать ей предостерегающие знаки, притаившись около раковины, но это не помогло.
— Сами мойте! — выкрикнула Дьюнн.
Старшая сиделка Шортер выпрямилась:
— Что вы сказали?
— Я сказала: мойте сами! Мне осточертело выносить такое отношение к себе. Мне нигде не было так плохо, как в этой палате. Вы постоянно говорите мне, что от меня нет никакого толку! А я, между прочим, живой человек. Я вам не ходячий термометр! — Она залилась слезами. — Работа — это еще не вся жизнь! А вы, похоже, думаете наоборот! Так заберите эту вашу чертову тележку и застерилизуйте ее хоть до смерти — точно так же, как вы простерилизовали свою жизнь от смеха и веселья!
К моему ужасу, в довершение всего она яростно пнула злосчастную тележку изо всех сил, и тележка покатилась на своих резиновых колесиках прямо к Шортер, роняя на пол тарелки.
Буквально через секунду тележка врезалась в Шортер, и она вскрикнула от боли. Я подбежала к Дьюнн, чтобы немного успокоить ее, но она вырвалась и побежала прочь по коридору.
— Вы в порядке, сестра?
— Да, разумеется! Не волнуйтесь!
Бледная и возбужденная, Глен Шортер направилась к телефону, оставив меня убирать осколки и наводить порядок.
Я все же очень переживала за Дьюнн и, как только закончилось мое дежурство, направилась прямиком к ее комнате. Дверь была заперта — это было как бы ответом мне, что она не хочет меня видеть и не откроет. Я по крайней мере испытала облегчение, убедившись, что она не совершила над собой никакого насилия. Я неохотно спустилась на ужин.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
