— А если ребенка нет?
Голос ее был тих и спокоен. Аделина говорила таким умиротворенным тоном, будто они обсуждали, что станут есть на ужин.
Прошлой ночью она вела себя так же резонно, проявляла такое же хладнокровие, защищая отца. Конечно, страх присутствовал, но не паника. Только тогда, когда Тэлброк взломал дверь и отец ее предстал перед Симоном, внешнее хладнокровие изменило ей. Симону показалось, что она онемела. Симон нахмурился. Если эта женщина носила ребенка, она бы защищала его с той же мудрой решимостью.
— Так есть ли ребенок?
Она заглянула ему в глаза, в самую глубину, будто желала вытащить оттуда ответ.
— Вы отказали мне, — сказала она, — и вам не нужен ответ на ваш вопрос.
Аделина опустила взгляд на поводья и медленно, но твердо принялась расправлять их на ладони. Сейчас она вернется в долину и скажет Кардоку, что Симон Тэлброк не соблаговолил принять его предложение. А потом придет беда. Если ребенок все же есть, это произойдет скоро. Симон дотронулся до ее руки.
— Ответь мне и поклянись, что говоришь правду. Да или нет — мне все равно. Скажи лишь, носишь ли ты ребенка?
И вновь она не обиделась, но посмотрела на него так, будто читала его мысли.
— Я не стану ни в чем клясться. Если тебе нужны от меня клятвы, попроси меня дать их у алтаря. Ничего другого я не предлагаю.
Он отпустил ее руку и кивнул в сторону форта:
— У меня есть немного золота — то золото, которое я смог тайно вывезти из Тэлброка. Если ты добиваешься его, я все тебе отдам. Скажи мне правду: что тебе от меня нужно?
Аделина скользнула взглядом мимо него в сторону лучника на площадке башни.
— Клятвы у алтаря.
Аделина побледнела. Симон чувствовал, как наливается свинцом его сердце при виде того, как иссякает удивительное мужество этой женщины. Словно со стороны он услышал собственный голос: он выставлял ей условия для будущего брака:
— Твой отец должен пообещать мне мир. Не ту жалкую пародию на мир, что существует между нами сейчас, а мир настоящий, залогом которого будет его честь. Он должен пообещать мне, что не станет покидать долину, не сообщив мне об этом. А ты…
Ее глаза потемнели еще больше, и лицо стало белым, как поле зимой.
— А я?
— Ты должна понять, что, если я доживу до того дня, когда ко мне вернутся мои земли и моя честь, я захочу иметь ребенка. Если ты уже носишь дитя, я дам ему свое имя. И если честь моя вернется ко мне раньше, чем придет моя смерть, я все равно захочу ребенка. Этот брак будет настоящим, Аделина. Если ты настолько безрассудна, чтобы добиваться моего имени, вот мои условия.
Глава 8
Симон никак не ожидал, что ему устроят засаду в день помолвки. Гарольд заметил ловушку первым и успел шепнуть об этом Симону в тот момент, когда они входили в большой дом Кардока. Симон шепотом ответил, затем повернул голову в сторону монаха с беззубым, напоминающим кошелку ртом, дожидавшимся в дальнем конце помещения рядом с Кардоком. Ни священник, ни сам Кардок, с мрачной решимостью наблюдавший за приближением будущего зятя, не заметили, что находилось под самым потолком, над матицей, примерно на полпути от Симона до Кардока.
Симон не сводил взгляда с отца Аделины и бледной фигуры в сутане рядом с Кардоком, создав юному злоумышленнику все условия для успешной атаки тем, что прошел как раз под ним. С душераздирающим криком мальчик спрыгнул с закопченной балки прямо на свою добычу и очутился в крепких руках своей предполагаемой жертвы. Симон задержал мальчишку ровно настолько, что-бы увернуться от удара его деревянного меча.
— А ты свиреп, парень, — сказал Симон. — Когда я женюсь на твоей сестре и стану тебе родственником, ты тоже будешь на меня набрасываться?
Паренек убрал меч в матерчатые, испачканные сажей ножны. Его короткая туника была ладно скроена и до того, как побывала в непосредственном соприкосновении с сажей, имела прекрасный синий цвет.
— На моей сестре? — переспросил мальчик.
Взгляд мальчика поверх плеча Симона устремился в сторону красивой служанки, той самой, которую Симон видел вместе с Кардоком в хижине прошлой ночью. Женщина, схватив мальчишку за шиворот, за тот единственный клочок ткани, который сохранил свой первоначальный цвет, торопливо выбранила его по-валлийски.
Мальчика, однако, не так легко было сбить с толку.
— На моей сестре? — переспросил он, обращаясь к Симону.
Служанка дрожала.
— Он растерялся, — умоляющим голосом заговорила она, обращаясь к Симону. — Прошу у вас прощения за его глупость, он весь не в себе с тех пор, как…
— С тех пор как я вломился в вашу спальню. Я в свою очередь прошу за это прощения.
— Аделина мне не сестра! — выкрикнул мальчишка.
— Тихо! — заревел Кардок.
Мальчик сорвался с места и, подлетев к вождю, ухватился за его ногу. Пятно от копоти расцвело на нарядной рубахе нормандской работы — по торжественному случаю Кардок выбрал именно эту одежду. Симон, опустив глаза на собственный испачканный рукав, невольно задался вопросом, какому нормандцу принадлежал наряд вождя до того, как бедняге выпало несчастье проезжать неподалеку от долины Кардока.
— Мне жаль, что я расстроил паренька, — сказал Симон. — Я решил, что он приходится Аделине сводным братом.
— Он не говорит на вашем нормандском языке и не понимает, кто такая Аделина.
Симон нахмурился. Хоть кому-то в этом доме есть дело до того, кто такая Аделина? Симон не замечал, чтобы хоть кто-то из домочадцев уделял ей внимание, даже родной отец относился к девушке на удивление холодно.
Кардок что-то пробурчал недовольно, словно Симон высказал свои соображения вслух.
— Они не могут поговорить, этот паренек и Аделина, до тех пор, пока она не научится нашему языку. Ее мать была нормандкой и говорила с ней только на своем языке.
И годы, проведенные в Нормандии в качестве заложницы, еще сильнее отдалили ее от народа Кардока. Симон начал понимать.
— Зима предстоит долгая, к весне мы все будем с легкостью общаться друг с другом.
— Она мне не сестра, — повторил мальчик на прекрасном нормандском.
— Ты хорошо говоришь, — сказал Симон, — к тому же некоторые из нас быстро учатся всему новому.
Кардок лгал. Мальчик мог бы объясниться с Аделиной, если бы ему предоставили такую возможность. Его специально держали подальше от сводной сестры? Симон взглянул на Кардока, виноватым тот явно не выглядел.
Симон сверху вниз посмотрел на мальчика и, пожав плечами, спросил:
— Ты согласен на перемирие до весны?
Паренек кивнул, и мать быстро увела его на кухню. Мальчик упирался, громко протестуя.
— Он хороший парень, — сказал Симон. — У меня в Тэлброке был сводный брат, зачатый гораздо позднее того времени, как мой отец овдовел. Люди говорят, и не без оснований, что он лучший из нас всех.
