Она не отводила от него взгляда. В упор смотрела на него, оставаясь на месте. Только когда Симон остановился, Аделина подняла глаза вверх, на часового на вышке, затем опустила их и вновь задержала взгляд на лице Симона. Он оглянулся через плечо:
— Вы вводите моих солдат в грех. Покуда такая красавица ездит по этой дороге, они лишь на вас и будут смотреть. Вокруг может твориться все, что угодно, ни один часовой ничего не заметит.
Его слова не произвели ожидаемого эффекта. Аделина нахмурилась и снова посмотрела на одинокую фигурку вдали.
— Я вас чем-то обидел?
Аделина опустила взгляд на луку седла, на маленький потрепанный сверток, привязанный к раскрашенной доске.
— Нет, — ответила она.
— Тогда вы не будете против, если я проедусь с вами? Аделина подняла глаза и посмотрела на него в упор:
— Я знаю, что сказал вам отец. Вы согласились?
Симон едва удержался от улыбки. Когда ей было что сказать, она вела себя с той же прямотой, с которой выражался ее родитель. Похоже, эта женщина сочетала в себе нечто несовместимое — молчаливую наблюдательность и дерзость, заставлявшую ее порой слишком быстро переходить к сути дела. Интересно, если бы они встретились для этого разговора в доме ее отца, как бы она повела себя тогда? Оставалась бы безмолвной наблюдательницей? Или помогла бы открыть Кардоку глаза на явное безумие его затеи?
В этот момент Симоном овладело странное желание потянуть с ответом, выяснить, насколько сильно в ней желание поскорее узнать исход разговора. Он указал на поношенную кожаную сумку у ее колена:
— В случае моего согласия жениться на вас, Аделина, вы приготовились к бегству? Не обременяя себя лишней поклажей, судя по этому тощему свертку. И далеко ли вы собрались ехать?
Аделина прикрыла сумку рукой, словно защищая от его взгляда.
— Там еще один плащ на случай дождя. Я не убегала, — добавила она, — от своей семьи, судьбы или обязательств.
Из-под мягкого шерстяного капюшона выбилась красновато-рыжая прядь, и ветер подхватил ее. Глаза Аделины потемнели, стали серо-зелеными, как море летом.
Семья. Долг. Аделина Кардок приготовилась выйти за Симона Отцеубийцу ради своего народа. Старик знал, что его дочь достаточно красива, чтобы ввести в искушение самого короля. Зачем он сбывает ее с рук охраннику полуразрушенной крепости?
Симон отвел глаза. Мужчина, относящийся к ней менее благосклонно, мог бы принять предложение, позволить этой женщине украсить своей редкой красотой его ложе, просить ее разделить с ним очередное место изгнания и все сопутствующие опасности.
Симон взглянул на небо:
— Сегодня вам не понадобится плащ. С тех пор как вы появились в долине, ни разу не было дождя. Вы вернули в долину лето.
Аделина сжала потрепанный кожаный мешок. Пальцы девушки словно свело судорогой.
— Вы отказались, так?
— Конечно.
Он успел перехватить поводья до того, как она развернула лошадь.
— Леди, — сказал он, — у вас… неприятности?
— Оставьте меня.
Симон покрепче сжал уздечку.
— Послушайте, существует только две причины для того, чтобы достаточно состоятельный отец отдал свою красавицу дочь тому, кто потерял свои земли и честь. Либо ради золота, либо чтобы оградить еще не родившегося ребенка от участи бастарда.
Аделина выпрямилась в седле и бросила поводья.
— И по какой причине, на ваш взгляд, хочет сбыть меня с рук мой отец?
Аделина успела собраться и обернуть его же слова против него самого. Для этого требовалось мужество. На какое-то мгновение Симону показалось, что эта женщина могла бы без страха разделить ложе такого страшного грешника, как он.
— Если вы хотите защитить ребенка, то не стоит отягощать ему жизнь моим именем. То, что обо мне говорят, правда. Я убил священника. Не какого-то незнакомца, а священника, который жил на моей земле. Если бы я не был богат и не владел многочисленными землями, я бы умер вскоре после моей жертвы. Я сохранил себе жизнь при условии, что буду служить Уильяму Маршаллу как вассал короля. У меня есть враги, мадам, которые очень высоко сидят, если не в самой церкви, то при дворе короля…
— Почему?
Симон замолчал в замешательстве.
— Почему бы церковникам меня не презирать? Я убил невооруженного священника.
— Почему у вас враги при дворе?
В этих глазах читался ум, слишком острый для женщины. Аделина из долгого перечня выбрала именно то, что он не хотел обсуждать.
— Все просто: те люди при дворе Плантагенета, что убедили церковников не предавать меня анафеме, подверглись нападкам со стороны тех, кто считал, будто я их подкупил. В конце концов, помогавшие мне поплатились своей репутацией. У меня осталась лишь свобода, мадам, и ничего больше. Хотя могло быть и хуже.
Аделина не выказала ни удивления, ни отвращения.
— Старый король простил тех, кто убил архиепископа Кентерберийского[3]. Их наказали не слишком сурово. В том, что вам сохранили свободу, нет ничего возмутительного. Возможно, священник, которого вы убили, был не так уж любим паствой. Или теми, кто был выше его по званию.
Она была спокойна, не по-женски спокойна, обсуждая его ужасный грех. И слишком близко подобралась к главному источнику его скорбей.
— Вы не можете понять, — тоном, каким говорят с неразумным ребенком, что было оскорбительно для умницы Аделины, принялся за свое Симон, — вас ведь там не было, не так ли? Вы просто хотите отвлечь меня от вопросов, касающихся намерений вашего отца относительно этого брака. Послушайте, ваш отец совершает большую ошибку, не следуйте за ним по этому пути.
— Тогда говорите, я больше не стану вас отвлекать. Но как она могла не отвлекать его? Где научилась она искусству расплетать паутину слов, и выискивать узелки лжи, и напирать, заставляя его оправдываться? Симон знал немногих женщин, старых женщин, в числе которых была его бабушка, кто владел этим искусством. Но в жизни не встречал девицы на выданье, к тому же такой красивой, способной парой слов загнать мужчину в угол.
— Послушайте меня еще раз, мадам. У меня больше нет земель, большей части золота — тоже. Брат мой отправлен в изгнание на север. Если я умру, честь моя останется погубленной навеки и ребенок, носящий мое имя, не сможет унаследовать Тэлброк. Мой брат может попытаться вернуть земли для вас, но я заранее предрекаю ему неудачу. Вам же лучше выйти замуж за одного из пастухов вашего отца, тогда и вы, и ребенок будете в большей безопасности.
— А если ребенка нет?
Голос ее был тих и спокоен. Аделина говорила таким умиротворенным тоном, будто они обсуждали, что станут есть на ужин.
Прошлой ночью она вела себя так же резонно, проявляла такое же хладнокровие, защищая отца. Конечно, страх присутствовал, но не паника. Только тогда, когда Тэлброк взломал дверь и отец ее предстал перед Симоном, внешнее хладнокровие изменило ей. Симону показалось, что она онемела. Симон нахмурился. Если эта женщина носила ребенка, она бы защищала его с той же мудрой решимостью.
