— Сын мой, отчего ты не хочешь раскаяться? — спросил пастор, когда остался с Надодом наедине.
— Послушай, говорят тебе, убирайся! — отвечал, начиная выходить из себя, закоренелый злодей.
— Потише, Надушка, потише! — сказал пастор несколько громче. — Шпионов нет, незачем притворяться.
— Кто же ты такой? — вскричал удивленный разбойник.
— Тебе какое дело? — отвечал мнимый пастор. — Меня к тебе послали…
— Кто послал?
— Не знаю.
— Стало быть, ты шпион.
— А ты глупец.
Надод покраснел от гнева.
— Ну, ну, не сердись, — продолжал неизвестный. — Если ты считаешь меня шпионом, зачем же ты все время шевелишь левой рукой, которая у тебя будто бы в параличе?
— И то правда, — заметил сконфуженный Надод.
— Если б я был шпионом, мне бы не о чем было с тобой говорить, и я бы ушел. Но я останусь, чтобы исполнить данное мне поручение.
Неизвестный вытащил из-под рясы какой-то сверток и продолжал:
— Спрячь под постель. Тут все нужное для побега. И запомни то, что я тебе сейчас скажу, «Грабителям морей» нужен человек твоего закала. Хочешь командовать людьми, которые будут исполнять всякое твое приказание, переносить всякую пытку, не выдавая своих братьев, и с улыбкою всходить на эшафот?
— О! С такими людьми я переверну весь мир!
— В таком случае, как только освободишься, подъезжай в Англию, в город Чичестер, спроси там нотариуса Пеггама и скажи ему: «Я тот, кого ждут»…
И, не меняя гона, мнимый пастор вдруг прибавил без всякого перехода:
— Да будет с тобою мир, сын мой!
Бандит слегка повернул голову и понял: дверь в это время отворилась, и посетителю снова пришлось взяться за роль пастора.
Вошедший сторож объявил, что срок, назначенный для свидания, прошел. Пастор встал и простился с умирающим.
— Ночи не проживет, — тихо произнес он в дверях и вздохнул с сокрушением.
XII
Сестра милосердия. — На свободе. — Подвиги «Грабителей». — Олаф и Эдмунд случайно являются свидетелями ужасной драмы.
Предсказание мнимого пастора оправдалось: Надод действительно не прожил этой ночи в тюрьме.
По тюремным правилам освещать камеры полагалось только от семи до десяти вечера, а между тем зимою в шесть часов бывает уже совсем темно. Сторожа на минуту вышли зачем-то из камеры, а Надод этим воспользовался и развернул принесенный ему пастором сверток. В свертке оказалась бритва и костюм сестры милосердия.
— Вот оно, оружие о двух концах! — произнес бандит, улыбаясь зловещей улыбкой.
Сначала он подумал воспользоваться сном сторожей, перерезать им обоим горло и убежать, но вспомнил, что ему придется идти через гауптвахту, а уж там его, конечно, не пропустили бы. Тогда Надод придумал другое средство, которое именно и удалось благодаря своей крайней дерзости. Быстро обрив себе бороду, он, покуда не пришли сторожа, надел на себя платье сестры милосердия, затем сделал чучело, которое положил вместо себя в постель, а сам встал на колени, как будто на молитву. В камере было темно настолько, что обман не бросался в глаза.
— Вот тебе раз! — сказали в один голос оба сторожа, как только вернулись. — Сюда кто-то пришел!
Они подошли ближе и увидали одну из сестер общины милосердия.
— Кто вас сюда пропустил, мать честная? — с удивлением спросил один из сторожей.
Они уже привыкли к посещению сестер милосердия, этих достойных, уважаемых женщин и девиц.
Надод отвечал самым тихим шепотом, чтобы лучше изменить свой голос:
— Сам господин директор по рекомендации того пастора, который навещал узника. Господин пастор полагает, что я могу усладить последние минуты несчастного, но только узник принял меня дурно с разным богохульством и, отвернувшись к стене, объявил, что не станет мне отвечать ни слова, так как ни в каких моих заботах не нуждается.
— Как он сказал, так и сделает, матушка, — отвечал сторож. — Я уверен, что вы не знаете, к кому вас прислали?
— Нет, — чуть слышно ответил робкий голос сестры милосердия.
— Это знаменитый разбойник и убийца Надод Красноглазый, — продолжал особенно значительным голосом сторож. — Он уже двадцать один раз бегал из острогов и тюрем и, когда его привели к нам сюда, насмешливо сказал нам: «Меньше чем через месяц я убегу отсюда, и это будет мой двадцать второй побег». Он мог бы прибавить — и последний, так как теперь ему, как надо полагать, придется волей-неволей удалиться из этого мира.
— На его хвастовство, — вмешался другой сторож, — мы ответили ему тогда же, что во всяком случае он не уйдет отсюда живой. Знаете, сестра, таких разбойников, как Надод, нельзя запереть ни на какой замок. Одно средство устеречь их — это не спускать с них глаз ни на одну минуту.
— Я полагаю, что мне здесь совершенно нечего делать, — сказала сестра милосердия. — Мое присутствие неприятно ему.
— Мы то же самое думаем, — отвечал первый сторож, — потому что вы от него ничего не добьетесь. Раз он поклялся, он уж ни слова не произнесет. Ступайте с Богом. Один из нас проводит вас, так как вам непременно нужно будет пройти через гауптвахту. Да, нелегко отсюда выбраться узнику… Отсюда еще ни один из них не выходил иначе как в деревянном ящике. — Эти последние слова были сказаны с грубым смехом. — Ступайте, сестра, я вас провожу, а Иогансон останется здесь.
Услыхав эти слова, Надод с облегчением перевел дух. Во время этого разговора у него на лбу стояли капли холодного пота. Ночь между тем надвигалась, становилось все темнее и темнее. Вздумай кто-нибудь, случайно, зажечь лампы на четверть часа раньше, — и он бы погиб. Степенно, неторопливо сторож выбрал из связки большой ключ, отпер дверь и пропустил сестру милосердия вперед.
— Как есть, ни зги не видно! — проворчал он досадливо. — Что бы им зажечь лампы?.. А все экономия… Дайте мне вашу руку, сестра, я вас поведу.
— Нет, благодарю вас, я вижу достаточно хорошо, — отвечал Надод с редким присутствием духа.
Протяни только он сторожу свою мощную длань, его сейчас же бы узнали.
— Ну, как угодно, — равнодушно заметил сторож.
Он шел по коридору, насвистывая какой-то мотив. Надод шел сзади, стараясь как можно тише ступать. Через каждые десять метров сторож отпирал железную дверь, потом каждая из них захлопывалась со зловещим глухим стуком. К счастью, никто не попадался навстречу: большинство служащих при тюрьме в это время обедали, иначе Надод и сторож непременно бы наткнулись на кого-нибудь из надзирателей, которые часто прохаживались по коридорам с фонарем в руке.
Вдруг Надод почувствовал, что холодеет от ужаса.
Он вспомнил, что по тюремным правилам всякий посетитель должен пройти через канцелярию, где удостоверялась его личность при входе и выходе. Канцелярия была, конечно, хорошо освещена, и Надода узнают там непременно.
