— Мне нужно выйти на работу после Рождества, но я могу обзвонить всех и узнать, сможет ли кто-нибудь меня подменить, чтобы я могла подольше побыть с вами, ребята?
Их улыбки озаряют экран, и на секунду я позволяю себе расслабиться. Мы прощаемся, обмениваясь обещаниями и напоминаниями: папа говорит, чтобы я следила за дорогой, если соберусь ехать, а Айви посылает мне воздушный поцелуй в камеру. Затем я заканчиваю разговор и отключаюсь, и тишина, которая остается после него, кажется громче, чем их болтовня.
Клянусь, когда я повесила трубку, из кухни донеслись какие-то звуки. Интересно, Сэм здесь и подслушивает? Я знаю, что мне следовало бы собрать вещи и поехать к родителям первым же рейсом. Таков был план, но я хочу еще кое-чего: остаться здесь, где буря дала мне то, чего я, сама того не осознавая, была лишена.
Я поднимаюсь на ноги и иду на кухню, там никого нет. Сэма больше нет, но задняя дверь не заперта.
На столе под слоем фольги меня ждет тарелка. Я отгибаю фольгу, и меня встречает волна тепла, а также аромат сливочного масла и перца. Яичница-болтунья, аккуратно нарезанные тосты и одна полоска бекона, скрученная в маленькое кривое сердечко, — от всего этого у меня текут слюнки. Мои пальцы зависают над тарелкой, не касаясь ее, потому что, если я это сделаю, то все испорчу и иллюзия того, кем мы стали друг для друга, разрушится. Он колебался, прежде чем уйти, раздумывая, стоит ли оставаться? Интересно Сэм вернется? Стоит ли мне перейти улицу, постучать в его дверь и поблагодарить за еду? Думаю, если бы он хотел получить благодарность, он бы не ушел.
Я ем стоя, потому что, если сяду, то начну убеждать себя, что это значит что-то большее, чем оно есть на самом деле.
Затем, прежде чем я успеваю передумать, я поднимаюсь наверх, вытаскиваю из-под кровати свою спортивную сумку и начинаю бросать в нее одежду. Может быть, я все слишком усложнила. Может быть, это была просто доброта. Может быть, я просто сумасшедшая рождественская фея из дома напротив.
Сэм
Я трус, потому что сбежал, но мне не хотелось, чтобы Фрэнки чувствовала себя обязанной делать так, чтобы мне было комфортнее, потому что она знала, что я это услышу. Если ей хочется поехать к родителям, то это не мое дело. Последнее, что нам нужно, — это размытые границы.
В моем доме холоднее, чем вчера. Буря наконец утихла, но все вокруг кажется сырым, как рукав джемпера. Я задерживаюсь у окна ровно настолько, чтобы увидеть ее силуэт наверху. Наверное, она собирает вещи, чтобы навестить свою семью.
Хорошо. Это хорошо.
Я с трудом поднимаюсь по узкой лестнице на чердак. Дерево протестует под моим весом, но я сажусь за стол, который кажется знакомым, хотя я и провел здесь совсем немного времени. Включаю компьютер, и через несколько минут передо мной появляется тот же пустой документ. Я сосредотачиваюсь на ритме клавиш под моими пальцами и печатаю название идеи, которая пришла мне в голову сегодня утром. Лучше погрузиться в мир, где я контролирую происходящее.
Хлопо́к дверцы автомобиля нарушает мой ритм. Я выглядываю как раз вовремя, чтобы увидеть, как она садится за руль. Снежная буря почти утихла, превратившись в грязную слякоть у обочины. Ее руки замирают с ключами, она медлит, прежде чем вставить их в замок зажигания.
Что-то похожее на хрупкую и безрассудную надежду зарождается в моей груди. На секунду мне кажется, что Фрэнки может передумать. Затем двигатель оживает, и надежда угасает так же быстро, как и появилась. Так будет лучше, говорю я себе. Фрэнки мне ничего не должна.
Я надеваю наушники, пока разочарование не успело проникнуть слишком глубоко, пока тишина в доме не напомнила мне о том, что я и так знаю: я снова проведу Рождество в одиночестве.
Сэм
Если быть точным, то это уже пятое Рождество
Первое, что заметил детектив Каллахан, было не тело. А открытка, зажатая в руке жертвы. Края ее загнулись и пожелтели, как будто она двадцать лет ждала, что кто-нибудь ее найдет.
Мои пальцы порхают по клавиатуре. Действие разворачивается быстро и остро, как никогда за последние месяцы. Детектив Каллахан заходит в заброшенную закусочную на окраине города, и в луче его фонарика пляшут пылинки. На потрескавшемся линолеуме доктор Эйвери, мой второй главный герой, опускается на колени, чтобы со спокойной точностью осмотреть труп. Их взгляды встречаются не в безопасном конференц-зале и не за чашкой кофе, а под тяжестью нераскрытого дела.
Диалог становится резким и напряженным, их недоверие ощутимо, а сотрудничество неизбежно. Давно похороненное убийство. Улика, которой не должно быть. Притяжение, которое тлеет где-то на дне, даже когда они спорят о доказательствах и юрисдикции.
Клавиши не отстают от меня, ритмично стуча, пока не начинают болеть запястья. Я не останавливаюсь. Ни ради воды, ни ради еды. Впервые за долгое время история вцепилась в меня своими когтями, и я позволил ей утянуть меня на дно.
Несколько часов спустя, когда я наконец делаю паузу и разминаю пальцы, количество слов в документе заставляет меня моргнуть. Десять тысяч слов. Десять тысяч. Это самое большое количество слов, которое я написал за последние годы.
Часы в углу экрана показывают, что я занимаюсь этим целый день, солнце уже село, а я даже не заметил. Я закрываю ноутбук, пока не затянуло обратно, потому что у меня урчит в животе. Я бросаю взгляд на окно, но не отодвигаю занавеску. Я специально задернул ее ранее, потому что не хочу знать, пуста ли подъездная дорожка Фрэнки. И действительно ли она уехала.
Я встаю, разминаю затекшую спину и направляюсь на кухню. Чайник с грохотом оживает, пока я роюсь в холодильнике и достаю картофель, на котором больше ростков, чем кожуры. Я быстро завариваю чай, затем нарезаю все дольками, смазываю маслом и ставлю противень в духовку. Курица отправляется на сковороду с чесноком, она шипит, и по дому начинает разноситься приятный аромат, а для полноты картины я добавляю еще овощей. Это немного, но я понимаю, как давно я полноценно не ел. В ожидании, когда все будет готово, я опираюсь на столешницу. Сегодня тишина давит. После того как я провел последние несколько дней с Фрэнки, здесь, в этой комнате, я чувствую себя… странно. Я уже должен был привыкнуть. В основном так и есть. Но сейчас я чувствую беспокойство, странное напряжение, которое не могу уловить. Как будто какая-то часть меня проснулась и напомнила обо всем, что, как я поклялся, мне больше не нужно. Обо всем, что, как я думал, никогда не верну.
Я не знал, что еще с этим делать, поэтому обратился к единственному, что всегда меня успокаивало. Я писал сегодня. По-настоящему писал, и это то чувство, которого мне так не хватало. Только проблема в том, что единственный человек, которому я хочу это рассказать, сейчас, наверное, летит над облаками, возвращаясь к той жизни, которую Фрэнки изначально должна была выбрать.
Я поднимаю кружку и позволяю чаю обжечь мне небо, пока курица продолжает шипеть на сковороде. Когда все готово, я сажусь за стол в одиночестве.
Если быть точным, то это уже пятое Рождество, которое я встречаю в одиночестве. Завтра будет просто еще один день, и это тоже нормально.
Дело в том, что за последние несколько дней я многое переосмыслил и не уверен, что наши с Люси отношения были такими уж фантастическими, как мне казалось раньше. Страсть между нами никогда не грозила сжечь меня заживо при каждом прикосновении. Я на собственном опыте убедился, каково это с Фрэнки, и это не сравнится ни с чем. Мысль об этом не дает мне покоя, и я хочу отругать себя за то, что довольствовался малым, за то, что считал Люси своей, хотя было ясно, что она мне не подходит.
