напоминающий о движении "Назад к земле" и "Каталоге всей Земли" Стюарта Брэнда, в котором инструменты американского промышленного комплекса перепрофилировались для создания более справедливого и экологически устойчивого мира. В отличие от трансгуманизма, который представляет себе футуристические технологии, увеличивающие наше богоподобное владычество над природой, поэма Браутигана явно ориентирована на прошлое. Он представляет себе, как технологии возвращают нас в более примитивную эпоху - досовременный и, возможно, дохристианский период истории, когда люди жили в гармонии с природой, а неодушевленные предметы были околдованы жизнью.
Отголоски этой мечты до сих пор можно найти в разговорах о технологиях. Ее повторяют те, кто, подобно Дэвиду Роузу из Массачусетского технологического института, рассуждает о том, что Интернет вещей вскоре "зачарует" повседневные предметы, наделив дверные ручки, термостаты, холодильники и автомобили отзывчивостью и интеллектом. Его можно найти в работах теоретиков постчеловечества, таких как Джейн Беннетт, которая представляет, как цифровые технологии изменяют наше современное понимание "мертвой материи" и возрождают более древнюю онтологию, "в которой материя обладает живостью, устойчивостью, непредсказуемостью или непокорностью, что само по себе является для нас источником удивления".
С фразы "Мне нравится думать" начинается каждая строфа стихотворения Браутигана - рефрена, который читается не столько как поэтический прием, сколько как мистическое воззвание. Это видение будущего может быть просто еще одной формой принятия желаемого за действительное, но оно убедительно хотя бы потому, что в нем есть историческая симметрия. Кажется правильным, что технология должна вернуть нам зачарованный мир, который сама же технология и разрушила. Возможно, те самые силы, которые способствовали нашему изгнанию из Эдема, однажды оживят наш сад с помощью цифровой жизни. Возможно, единственный выход - через него.
-
Стихотворение Браутигана не давало мне покоя еще до появления роботов. Ранее в том же году меня пригласили принять участие в дискуссии под названием "Writing the Nonhuman", посвященной взаимоотношениям между людьми, природой и технологиями в эпоху антропоцена. В дискуссии участвовали еще две женщины: одна написала книгу о сознании деревьев, другая - пчеловод, автор мемуаров об отношениях между людьми и медоносными пчелами. Меня попросили рассказать в некотором роде об искусственном интеллекте. Получив приглашение за несколько месяцев до этого, я втайне опасался, что мероприятие обернется катастрофой: никто из нас раньше не встречался, и мы писали о совершенно разных областях - насекомых, растениях и машинах. Я не предполагал, какие странные пересечения возникнут в ходе наших выступлений.
Первой читала писательница, обладающая чувством дерева. Это была невысокая женщина с крупными, детскими чертами лица, которые несколько подчеркивало пятно очень темной помады, и она начала с того, что рассказала о годе, когда она жила одна на опушке леса. По ее словам, деревья в этом лесу были особенно древними и высокими, и жизнь среди них изменила ее представление о сознании и личности. До этого она никогда не замечала, как сильно шумят деревья - стонут, трещат, свистят, - и начала размышлять о том, как деревья общаются друг с другом, а возможно, и с людьми. По ее словам, глубоко в нашей ДНК хранится память о том времени, когда мы были не отделены от природы, а являлись ее частью, хотя с тех пор и утратили способность воспринимать нечеловеческие формы общения.
Насколько я мог судить, аудитория была восприимчива к этим идеям. Мероприятие проходило в местном центре искусств в моем районе, недалеко от университета, и в толпе собрались ученые, писатели и просто любопытные люди, многие из которых кивали в знак согласия, когда эта женщина произносила такие слова, как "трансперсональная экология" и "экологическое сознание". Это было в восточной части города, давнем анклаве хиппи, и некоторые из присутствующих были достаточно взрослыми, чтобы помнить книгу 1973 года "Тайная жизнь растений", шарлатанский научно-популярный труд, в котором утверждалось, что растения могут думать, испытывать эмоции и читать мысли людей.
Несмотря на такое неудачное начало, в последнее время разумные способности растений вновь стали легитимной областью исследований, на этот раз под названием "нейробиология растений". Многие ученые возражают против самого термина - у растений нет нейронов или мозга, но его сторонники настаивают на метафоричности формулировки. Опираясь на общую концепцию кибернетики, нейробиологи растений представляют себе деревья и цветы как устройства, обрабатывающие информацию, способные к познанию, вычислениям, обучению и памяти - по крайней мере, если вы готовы рассматривать самые широкие определения этих терминов.
На самом деле большая часть современных исследований интеллекта растений опирается на распределенные вычисления и науку о сетях. У людей мозг считается своего рода центром управления всем телом, но у растений и других существ, не имеющих нервной системы, интеллект распределен по всей системе. Как отметила автор книги "Сознание деревьев", это проявляется в системах лесной коммуникации. Она объяснила, что деревья связаны друг с другом запутанными подземными сетями корней и грибов и способны посылать по этим каналам химические вещества, чтобы общаться друг с другом. С помощью этой сети они предупреждают о нападении насекомых и других угрозах, а также распределяют ресурсы, такие как углерод, азот и вода, между деревьями, которые в них больше всего нуждаются. Эта подземная система настолько похожа на Интернет - она децентрализована, повторяется, дублируется, - что экологи прозвали ее "древесной паутиной". Именно это распределение интеллекта - отсутствие центрального управляющего мозга - делает леса такими эффективными и устойчивыми. Как однажды заметил Майкл Поллан, говоря о деревьях, "их безмозглость оказывается их силой".
В этот момент женщина, которая держала пчел, вклинилась в разговор и сказала, что именно так работает интеллект роя. Организовавшись в улей, пчелы способны на удивительно разумное коллективное поведение, выходящее за рамки их индивидуальных действий. В рое нет лидера, нет центрального узла, и все же пчелы каким-то образом способны работать вместе так, что система в целом способна к "самоорганизации". Например, когда осенью температура начинает падать, пчелы в центре улья слетаются ближе друг к другу, чтобы создать ядро тепла, которое регулирует температуру в улье. Отдельные пчелы действуют неосознанно, но вся система в целом кажется внешнему наблюдателю удивительно разумной и продуманной.
Быстро выяснилось, что все мы говорим об одном и том же - эмерджентности: идее о том, что в сложных адаптивных системах могут спонтанно появляться новые структурные свойства и паттерны, которых нет в отдельных ее частях. Эта идея захватила воображение некоторых секторов искусственного интеллекта, поскольку она предполагала, что новые модели поведения или способности могут появляться как бы сами по себе, без разработки, и развиваться таким образом, что удивляют даже разработчика. Некоторые модели обработки естественного языка, например,
