— Прошу уволить нас от перечисления ваших достижений,— таким же глумливым тоном заявил Сюррей,— что, должен признать, весьма удивительно для человека, начавшего в лавке мясника.
— Какая счастливая случайность,— парировал Томас,— что вы, милорд, не начали в таком же заведении. Боюсь, что в таком случае вы все еще оставались бы там же.
Уорэм поднял руку.
— Прошу вас, джентльмены, вернемся к нашей дискуссии.
— Предпочитаю не продолжать ее,— кричал Сюррей.— Я не могу оставаться в этом совете вместе с господином Уолси.
Он ждал, чтобы Уорэм и Фокс попросили Уолси удалиться. Уолси неподвижно стоял, бледный, но улыбающийся. И Фокс, и Уорэм избегали смотреть на графа, лицо которого приобрело багровый оттенок. Сюррей! — думал Фокс. Со своими напыщенными идеями о своем знатном происхождении он вряд ли и дальше будет пользоваться благосклонностью короля. Намного лучшим союзником будет Уолси, с его быстрым и ясным умом, способностью сглаживать трудности и облегчать королю путь к удовольствиям. Больше того, Фокс всегда относился к нему как к своему протеже. Пусть Сюррей уходит. Они вполне обойдутся без него.
Что касается Уорэма, то он также признавал выдающиеся способности Уолси, да и к Сюррею испытывал далеко не теплые чувства. Сюррей принадлежал к старой школе, в дни его юности доблесть в сражении приносила славу. Однако, Генрих VII научил свой народ, что возвеличить страну можно скорее, искусно управляя государством, чем ведя сражения, даже если они оказываются победоносными. Издав возмущенное восклицание, Сюррей выскочил из комнаты.
Уолси торжествующе улыбнулся.
— Теперь, джентльмены, обстановка больше способствует глубоким размышлениям,— сказал он.
Фокс ответил ему улыбкой, желая сказать, что наконец-то они избавились от Сюррея.
— Каково ваше мнение?
Уолси был готов. Он не собирался возражать против направления армии во Францию хотя бы потому, что этого мог желать король. Почти наверняка этого желала королева, потому что этого хотел ее отец, а королева, естественно, соблюдала интересы отца. Если принято решение, противоречащее желаниям короля, пусть оно будет принято Фоксом и Уорэмом.
— Как заметил милорд Сюррей,— почти застенчиво проговорил он,— государственные вопросы вряд ли меня касаются. Если Его Величество решит сражаться, я прослежу за тем, чтобы для него было приготовлено все имеющееся вооружение; однако, разумнее предположить, что подготовка вооружения для небольшого отряда, скажем под командованием какого-нибудь знатного дворянина, была бы гораздо проще и к тому же позволила бы нам набраться опыта в этой области прежде, чем начать большую кампанию.
— Я вижу, что вы разделяете наше мнение,— сказал Фокс.
Они обсудили этот вопрос в деталях и, хотя внешне он сохранял спокойствие, в глубине души Томас Уолси осознавал, как сильно затронута его гордость. Он не мог забыть презрения и насмешки в глазах Сюррея, когда тот упоминал о лавке мясника. Избавится ли он когда-нибудь от таких унижений?
Их нельзя позабыть, а значит, их нельзя простить. Имя Сюррея было в списке, который он хранил в своей памяти, списке тех, кто в один прекрасный день должен будет заплатить за те оскорбления, которым они подвергли Томаса Уолси.
ИСПАНСКАЯ ИНТРИГА
Катарину радовали перемены, происшедшие в ее супруге. Она была уверена, что безответственного мальчика уже нет и что король становится зрелым мужем.
Он позабыл об их разногласиях и говорил с ней о своих честолюбивых устремлениях. Она была просто счастлива. И он даже перестал задавать вопросы о том, не понесла ли она.
Она сказала ему:
— То, что мы постоянно тревожимся о моей беременности, возможно, причина тому, почему я не зачала. Я слышала, что постоянная тревога может привести к бесплодию.
Возможно, он принял это близко к сердцу или же перспектива войны совершенно изменила направление его мыслей.
В один из дней он быстрым шагом вошел в ее апартаменты и вместо того, чтобы бросить на самую хорошенькую из ее фрейлин оценивающий остекленевший взгляд, который она с некоторой тревогой замечала раньше, взмахом руки приказал всем удалиться.
— Ах, Кейт,— вскричал он, когда они остались одни,— меня раздражает эта отсрочка. Мне бы хотелось, чтобы я мог выступить во Францию сегодня же. Эти мои министры считают, что сейчас мне не время покидать страну.
— Я получила весточку от отца,— сказала ему Катарина.— Он пишет, ему известно, что в Гиени тебя приветствовали бы. Тамошнее население так и не смирилось с установлением господства французов, сообщает он, и всегда считало своими настоящими правителями англичан. Он говорит, что как только они увидят Ваше Величество, то сразу же перейдут под наши знамена.
Генрих самодовольно улыбнулся. Он вполне мог этому поверить. Он был уверен, что пока сохраняется такое неудовлетворительное для Англии положение, нельзя было давать заглохнуть военным действиям против Франции. До этого Англию раздирала ее собственная война Алой и Белой розы, о чем он не мог сожалеть, так как именно благодаря ее победоносному завершению Тюдоры получили трон; но теперь, когда в Англии воцарился мир и на троне сидел король, сильный и стремящийся к победам как Генрих V, почему бы не продолжить эту борьбу?
Но Гиень! Его министры были немного встревожены. Насколько проще было бы атаковать где-нибудь поближе к своим границам. Естественными отправными пунктами был Кале.
Он, конечно, будет рядом со своим союзником, если тот атакует на юге; отсрочка уязвляла Генриха. Он не мог себе представить вероятность поражения, поэтому всем сердцем жаждал выступить, чтобы продемонстрировать свои победы народу Англии.
— Кейт, я бы с удовольствием повел мою армию и соединился с армией твоего отца,— сказал Генрих.— Вместе мы должны стать непобедимыми.
— Я в этом уверена. Моего отца считают одним из величайших полководцев в Европе.
Генрих нахмурился.
— Ты хочешь сказать, Кейт, что мне нужно будет у него поучиться?— У него огромный опыт, Генрих. Тот отвернулся от нее.
— Некоторые рождены быть победителями. Они наделены этим даром от природы. И не нуждаются в уроках мужества.
Катарина продолжала, как будто не слыша, что он сказал.
— Ему и моей матери пришлось сражаться за свои королевства. Она часто повторяла, что без него пропала бы.
— Мне приятно слышать о жене, которая ценит своего мужа.
— Она его ценила... хотя он часто был ей неверен.
— Ха! — воскликнул Генрих.— Ты не можешь на это пожаловаться.
Улыбаясь, Катарина повернулась к нему.
