нащупал заранее приготовленные монеты и сунул полновесный серебряный рубль первому же просящему, который с поклонами встречал нас у выхода из церкви. Остальным юродивым и нищим, а их тут, почуяв богатую свадьбу, собралось столько, словно бы они съехались со всей губернии, доставались щедрые горсти медяков. Толпа загудела, осыпая нас благословениями.
Но свадьба не была богатой, хоть на ней и были некоторые весьма значимые лица, а одно лицо… Так там и вовсе значения неимоверного.
Я обернулся к выходящим следом гостям — нарядным, чопорным, предвкушающим светское продолжение.
— Нынче же, господа и дамы, покорнейше прошу вас отправиться в трактир «На заставе», — громко и с улыбкой объявил я.
По толпе пронесся легкий шепоток. Я даже не стал обращать внимания на брезгливый скепсис, промелькнувший на лицах многих из гостей. Гулять свадьбу в трактире для их утонченных натур было почти моветоном. Да и было тут всего-то двадцать три человека — я приглашал только самых нужных и близких, не желая устраивать балаган.
А насчет трактира… так зря они кривят губы. Они просто не знали, что мы арендовали заведение целиком, и последние три дня там шла такая лихорадочная подготовка, вычищалась грязь и составлялось такое меню, которому позавидовал бы и приличный столичный ресторатор. Посмотрим, как изменится их мнение, когда они переступят порог.
Я впервые приступал к готовке. Вернее, руководил процессами, не беря в руки нож, но «даря» этому миру новые блюда. Майонез… он получился таким воздушным, с кислинкой, что я мог бы есть и есть и… Потом дня три гонять все эти калории, которые наел бы.
Так что селедка под шубой, мясо «по-французски», котлета «по-киевски», беф… правда не «строгонов». Ну и расстегаи будут, рыба фаршированная, которую тут не делали, к моему удивлению. Ну и шашлык, который готовился во дворе и по моему рецепту, с ускусом. В оставленном мной будущем сложно было встретить мужчину, которые не считал бы себя непревзойденным специалитом по приготовлению шашлыка.
Меню такое, что хозяин трактира согласился почти что бесплатно нас обслуживать. Нет, я, конечно, поставил такое условие.
— Я тебе, уважаемый хозяин, — говорил я тогда. — Такие рецепты дал, коих и в Петербурге не сыщешь. Чего стоит только шашлык. А денег за то с тебя не требую.
Так что я выложил считай что символическую сумму за банкет. А если уж вообще быть честным, то продуктов ко встрече Павла Ивановича Голенищева-Кутузова накупили столько, что и на три свадьбы хватит. Покровские, казалось, что разорятся в конец на приеме проверки.
— Ваше превосходительство, не сотворите благо составить нам общение? — спросил я русском языке, причем нарочито используя слова, звучавшие традиционно русскими.
Единственным человеком из всего местного общества, с которым снисходил до полноценного общения тайный советник Павел Иванович Голенищев-Кутузов, оказался я. И нет, здесь не сыграли роли какие-то мои выдающиеся педагогические таланты. Всё было куда прозаичнее: я находился в публичной ссоре с Николаем Михайловичем Карамзиным, и потому автоматически оказался по одну сторону баррикад с Голенищевым-Кутузовым.
Так уж исторически срослось, что Павел Иванович составлял ярую, непримиримую оппозицию Карамзину. Нынешний наш грозный проверяющий слыл одним из столпов архаизма, ратуя за исконно русские, традиционные слова в литературе и выступая категорически против любых заимствований из чужих языков. Карамзин же, напротив, полагал, что нам не нужно изобретать деревянный велосипед (тем более, что никакого еще не изобретено), когда можно смело использовать мировой, читай европейский, опыт и изящную словесность. К слову, это была одна из причин, почему я Николая Михайловича, мягко сказать, недолюбливал — слишком уж он заискивал перед всем иностранным.
Но самое забавное в этой ситуации заключалось в другом. Непреклонный радетель за чистоту русского языка Голенищев-Кутузов в быту постоянно и весьма бегло изъяснялся на французском! Это делало наше общение с ним несколько… сюрреалистичным. Я, играя свою роль, старался вворачивать в речь тяжеловесные обороты в стилистике древнерусского языка, а он на голубом глазу отвечал мне изящным парижским прононсом. Вот такой вот у нас выходил традиционно русский разговор.
— И что же, mon cher ami Сергей Федорович, — вальяжно поинтересовался Павел Иванович, когда наша карета уже подъезжала к трактиру. — Вы из одного котла будете кормить тем самым русским соусом нас всех?
— Смею заметить, ваше превосходительство, что снедать мы изволим из того, что с любовью приготовят повара в сей харчевне, — степенно ответил я, мысленно усмехаясь. — Ну а я лишь подсказывал им из того, что сам знал и что умел.
— И музей вы изладили такой, что просто загляденье, un vrai chef-d'œuvre! — покачал головой инспектор. — Я ведь не поленился, поспрашивал ваших гимназистов. Так они в один голос назвали именно вас своим лучшим наставником. А ведь вы служите-то всего ничего, с сентября, насколько я успел понять из формулярных списков. И это после того, как еще в конце августа вы оказались в центре грандиозного скандала в Петербурге…
Голенищев-Кутузов откровенно смаковал тот факт, что я прилюдно послал к черту ненавистного ему Карамзина.
Глядя на его благообразное лицо, я четко понимал: Павел Иванович — человек-дрянь, просто приготовлен под другим соусом и подан на дорогом блюде. Жесткий, мстительный бюрократ. Стоило только директору Никанору Федоровичу Покровскому замешкаться и не предоставить вовремя какие-то въедливые документы о финансовой деятельности гимназии, как инспектор тут же, росчерком пера, отстранил директора от дел. А как только его брат, Герасим Федорович, попытался вступиться за родственника, Голенищев-Кутузов снял с должности проректора Демидовского лицея и его. Так сказать, «до окончательного разъяснения всех обстоятельств».
Рубил с плеча всех и каждого, не жалея ни седин, ни заслуг. И потому сейчас на меня с такой немой мольбой смотрели оба брата Покровские, в обязательном порядке приглашенные на свадьбу. Они смотрели на меня как на Спасителя. Как на единственного человека, способного своей дерзостью и внезапным фавором уговорить страшного проверяющего сменить гнев на милость.
— Ваше превосходительство, — улучив момент, начал я. — А когда вам будет угодно поговорить о тех новых проектах, которые я имел честь подготовить для вашего рассмотрения?
В ту же секунду я получил весьма ощутимый и болезненный укол острым ноготком в бедро от сидевшей рядом Анастасии Григорьевны.
Она была абсолютно права: у нас вообще-то день венчания, свадьба. Не время для служебных дел. Вот только подобные персоны и подобные возможности — как приезд шефа Московского университета и человека, обладающего прямой протекцией самого министра просвещения, — это тот редчайший шанс, упускать который было бы преступлением против собственного будущего.
— Я весьма ценю ваше неуемное рвение по службе, — благосклонно кивнул Голенищев-Кутузов, сделав
