Перельман не поверил.
Малец это понял и не удивился:
– Ты опять победишь, ибо ты и есть прозрение мира, и без тебя мира не будет. Тебе только время понадобится. Но вот времени у тебя и нет. Ты им не владеешь, а всего лишь играешь версиями т. н. «велений времени».
Напомню, теперь Перельман находился в допросном подвале в Днепропетровске. Поскольку он был еврей и москаль, то здесь человеком не считался. А вот напротив него сидело двое убеждённых людей-Украинцев.
– Хотите хорошее стихотворение Давида Самойлова? – сказал им Перельман.
Один из людей-украинцев встал, подошёл к нему и с размаху ударил.
– Сделано!
Душа Перельмана перед монитором. Тело Перельмана на кухне и в опьянении. И я (в несомненном волнении) опять задался вопросом: что станет-таки с моим Перельманом, которому только что на Украине одним ударом с замаху повредили барабанную перепонку в ухе? А ничего не станет.
Что может Украина без России? Ничего. Только попробовать кого-нибудь убить. Вот они и пробуют, эти двое уккр-рар-рар-раинцев; отчего так прозвучало? А оттого, что (ещё) рот Перельмана был разрдоблен, а зубы выбиты.
Поверьте мне, это очень больно. Настолько, что и болью назвать нельзя. Можно лишь попытаться перестать ею руководствоваться; что Перельман и попробовал проделать.
Здесь следует-таки рассказать о запредельном опыте моего Перельмана. Опыт этот (посмертный – в том числе), напомню, был ему дарован, когда он приближался (по причине своего алкоголизма) к физической погибели. Когда весь он – готовился распасться на части: одна часть его лежала бы в земле, а другие его части растворялись бы в ноосфере, всемирной памяти матушки нашей Геи.
Раз уж злоба человеческая и ложь человеческая непобедимы (или почти непобедимы), посмотрим, как обстоит со сверхчеловеческим и почти божеским? Или прав-таки пушкинский Смоктуновский-Сальери (видите, не только Перельману дано играть версификациями мира):
Все говорят, нет правды на земле…
Но правды нет и выше (прошу прощения, цитата по памяти, тоже могу её немного версифицировать). Перельман, одним ударом выбитый из плоти – прямо в собственную (соборную) душу, повторил:
– Уккр-рар-рар-раинцы… Хотите хорошее стихотворение? – и плюнул кровью себе под ноги.
На сей раз он собрался читать вийоновский «разговор тела с душой: опомнись, изменись! Я изменюсь! Поторопись! Ты зря ко мне спешила», но – его тотчас ещё раз ударили, и он попросту потерял сознание (был вброшен в невероятность).
Ибо – зачем ещё могут быть нам нужны все эти «независимые» Украинцы или «жизнелюбивые» женщины (то есть все, утверждающие свои права за твой счёт, «правые в своём праве»), как не для самоопределения?
Кто ты есть и где ты есть, и каким ты быть не хочешь.
Поэтому (пока что) – мы оставим допросный подвал и нациствующую Украину (там мы быть не хотим), оставим так же Украину советскую и виртуальный (с трудом вспоминаемый) Крещатик и вернемся в Санкт-Ленинград в ресторан на Невском, где помянутые мной Топоров и Кантор уже напрочь забыли о Перельмане.
Да и как им не забыть о Перельмане?
Кантор и Топоров (живой «гений» и усопший «гений») размышляли о будущем, а Перельман как раз этим будущим и был.
О нём – не следовало размышлять, но – его следовало знать. Правда, знание такое – для «всего» человека, а не для его «частей», порасспыпанных в различных версификациях реальности.
Поэтому им (человеческим гениям, каковыми – они себя полагали) оставались их размышления.
Перельман с Мальцом, вновь крепко-крепко вцепившемся ладошкою в его ладонь, стояли перед входом в ресторан, и Перельман (в отличие от Кантора и Топорова немного более весь, чем они) тоже размышлял о будущем: явившись из прошлого, достаточно оглянуться вокруг.
– А что, Хельга совсем ушла? – спросил он у римского мальчик.
Итак, любовная интрига продолжилась.
– Хочешь, чтобы я её вернул? – удивился мальчик, после чего радостно процитировал из Сатирикона:
– Иному приходится испустить непоседливый дух, вылетев из повозки, как если бы в ней наехав на камень.
Он прямо имел в виду: хорошо, что украинские нацисты дали тебе леща (напомню: повредив перепонку в ухе и раздробив Перельману рот – это никуда не ушло).
После чего Малец-Эрот гневно вопросил:
– Так ты правда захотел вдруг остановиться, оглянуться, обрести себе точку опоры? Неужели ты, поцеловавший меня, именно женщину полагаешь точкой опоры? Понимаю тебя: женщина воплощает душу в смертную плоть (рожает в смерть); ты желаешь ощутительного и материального, а не виртуального.
Он крепко дернул Перельмана за руку и изрек вдруг на древнееврейском:
– Отдаёшь свое первородство за чечевицу.
– Пойдем в зал. Я хочу вернуть тебя тем, у кого забрал, – сказал ему Перельман.
– Ты думаешь, что меня получится «отдать»? – мог бы сказать мальчик.
На деле (и в этом виртуале) он произнес:
– Ты думаешь, что ты думаешь.
А ведь мог бы ещё сказать:
– Ты хочешь хотеть; но – с этого всё и начинается.
Не начинайте с начала! Иначе начала качнутся Совсем не качелями детскими И не игрушечным штормом… Но станет тебе просторно. То есть не станешь умнее Или не станешь глупее: Будешь вторником или средой Посреди огромной недели, Которой вдруг стало много! Как волосок бороды У старика Хоттабыча Не твои исполняет желания, Но их исполняют тобой.
– Не будем тревожить человеческих псевдо-гениев, ни живых ни мертвых: пусть говорят между собой и измысливают человечеству какую-никакую пользу, – сказал древнеримский мальчик и снова сильно
