из внешнего мира. В христианском мире многие видели в этом неоспоримое доказательство, что Тавантисуйю представляет собой ад на Земле.
Но на самом деле такой подход лишь изобличал непонимание господ индивидуалистов. Тех, кто считал Тавантисуйю своей второй Родиной, было не так уж мало по всему миру. Но только они стремились не перенести себя в наиболее комфортное для своей тушки место, а распространить разумное государственное устройство среди народа, где случилось родиться и жить.
И родители Теосинте не были тут исключением. С риском для жизни они распространяли книги и материалы о Тавантисуйю. Какое-то время всё шло гладко, но потом они попали в лапы инквизиции, откуда их чудом удалось извлечь людям Инти.
Асеро ещё юношей помнил отца Теосинте, преподававшего испанский и латынь у них в университете. Помнил его искалеченную ногу, побывавшую в испанском сапоге. Помнил его жену, тихую и печальную женщину, служившую в архиве. В Мексике их связь была незаконной, католическая церковь запрещала брак не только священникам и монахам, но и почти всем, кто посвятил себя учёным занятиям. А когда они попали в лапы инквизиции, разумеется, с ней случилось то, что обычно случается с женщинами, если они попадают в руки палачей. Это в Тавантисуйю любая женщина, даже арестованная преступница, даже осуждённая на казнь, неприкосновенна, покусившийся на её честь сам подлежал смертной казни. А палачи инквизиции не щадили ни невинных девушек, ни законных жён, а уж мысль о чести любовницы вовсе должна была казаться им абсурдной. Так что порой мать Теосинте даже сомневалась, не был ли отцом её сына кто-то из палачей. Возможно, оттого и назвала его в честь сорняка, который когда-то дал начало кукурузе, а теперь лишь засоряет её посевы. Тем более что склонности к учёным занятиям сын от отца не унаследовал. Впрочем, тут они официально считались мужем и женой, а Теосинте -- их законным сыном, и сам отец в своём сыне вроде не сомневался или не подавал виду. Других детей у них не было. Сперва Теосинте, как знающий испанский, некоторое время участвовал в заморских экспедициях и зарекомендовал там себя весьма неплохо, но из-за лёгкого ранения в плечо уже не мог владеть левой рукой так свободно, как правой, и потому от дальних походов пришлось отказаться. Человеку с такой биографией не было оснований не доверять, но слова Золотого Шнурка не могли не настораживать.
Асеро неспешно начал:
-- Горный Ветер, ты ведь знаешь Теосинте, зама Кондора. Тебе случалось по службе иметь с ним какие-то дела?
-- Знаю, случалось. А Шнурок что-то говорил про него?
-- Да. Он сказал, что сначала хотел передать записку через него, дал ему, но раз до твоего ведомства не дошло, значит... Значит, он всё утаил. Или у тебя кто-то всё утаил. Тут просто необходимо разобраться, тем более что ты не раз говорил, что подозреваешь среди своих измену.
Говоря это, Асеро внимательно следил за лицом племянника. Было видно, что Горный Ветер неприятно удивлён и колеблется, о чём говорить, а о чём нет. Наконец он сказал:
-- Ладно, скажу тебе то, чего говорить не хотел. Теосинте -- мой человек. И стал моим тайным агентом ещё до поступления к тебе в охрану. Сам понимаешь, на таком важном участке должен же кто-то следить за настроениями юношей. Он втёрся в доверие к белым людям. Он знает испанский, а кроме того, у него примесь крови бородатых, так что это помогло завоевать их доверие.
-- Ну ладно, допустим. А насчёт записки Золотого Шнурка он с тобой говорил? Тогда о подозрении на заговор среди твои люди должны были узнать сильно раньше. Почему этого не произошло?
-- Ну, о том, что дело идёт к заговору и попытке тебя свергнуть, мы с тобой ещё и раньше говорили. Но Теосинте говорит, что ориентировочная дата никак не раньше Райма Инти. Ты ведь знаешь, что может сильно изменится состав носящих льяуту, а идти на риск или нет, они вроде ставят в зависимость от этого. По его словам.
-- Допустим. А про попытки вербовать людей из моей охраны он говорил?
-- Он говорил, что устраивает иногда людям из твоей охраны проверки. Асеро, я понимаю, что тебе это не по нраву. Я и сам не в восторге от таких методов. Но он считает, что тут иначе нельзя. Говорит, что трагическая судьба его отца была предопределена его излишней доверчивостью... И, в общем-то, тут и в самом деле по-другому не очень проверишь.
-- Ну ладно. Допустим, Золотого Шнурка могли так проверять, но опять же зачем было шантажировать его Розой и кто ударил его по голове? Брат?
-- У брата алиби. Всё это и в самом деле слишком подозрительно, конечно, я должен проверить Теосинте. Но сам понимаешь, тут надо со всей осторожностью, не могу позволить себе его засветить перед всеми, я и перед тобой не хотел, да пришлось.
-- Ну ладно, делай как знаешь. Слушай, по компромату на Жёлтого Листа твои люди ничего не нарыли? И сам Теосинте с ним не пересекался?
-- Нет. И тут произошло кое-что нехорошее. Ты знаешь про спецоперацию по поводу ликвидации магната Так вот, магнат убит, это известно более-менее точно. Значит, группа своё задание выполнила. Однако они с компроматом не возвращаются. А по срокам должны если не вернуться, то дать о себе знать. Больше всего я боюсь, что их мог погубить предатель на борту. Конечно, я стараюсь не думать о худшем, но боюсь, что к Райма Инти они могут не успеть. А что именно к этой дате что-то готовится, всё-таки очень вероятно. А если у нас не будет компромата на Жёлтого Листа, то нам будет трудно лишить его льяуту. И всё-таки мне думается, что что-то он затевает. Ты знаешь, что он свою дочь в Кито отослал?
-- Знаю. Но вроде из-за какой-то любовной истории.
-- История и в самом деле была, да только... только я думаю, что это предлог. И что в Куско скоро станет очень жарко...
Допрос Золотого Лука должен был происходить в тронном зале, Асеро восседал при всех регалиях, а Золотой Лук был приведён под конвоем. Всё это было сделано для того, чтобы допрашиваемый почувствовал серьёзность ситуации, перетрухнул и чем-нибудь себя дополнительно выдал, ибо рассчитывать на откровенность со стороны Золотого Лука не приходилось.
-- Итак по ходу разбирательства убийства твоего брата выяснились некоторые до того скрываемые обстоятельства. Известно стало, что ты сначала
