решившую расстаться с жизнью, – проговорил он. – Как это прискорбно, как печально… – И, взойдя на нос лодки, он звучным и чистым голосом десятикратно сотворил молитву.
Мияги благоговейно повторяла вслед за ним слова молитвы и, когда замерло у нее на устах последнее слово, бросилась в волны.
– Веруй в благодатную силу молитвы! И достигнет твой дух просветления! – прокричал святейший Хонэн вслед исчезнувшей под водою Мияги и удалился под навес.
В этот миг поднялась приливная волна, и лодку с Хонэном быстро отнесло от берега.
Перепуганные служанки поспешили к хозяину рассказать о случившемся. Хозяин заплатил лодочникам, те прыгнули в воду и вытащили на берег тело утопленницы. Мост, куда волны прибили несчастную, с той поры так и прозвали Мостом Мияги.
Останки погибшей девы любви положили в гроб и схоронили у подножия холма, среди поля. Надгробный камень на могиле Мияги – память о преданьях минувших дней – высится там и ныне.
Несколько лет назад я, увлекшись изысканиями[170], оказался в деревне Касима, что на южном берегу реки Кандзаки, и провел там три года в полном уединении, поселившись в маленькой хижине. Прознав о могиле Мияги, я решил отыскать ее и, расспросив местных жителей, однажды пришел к холму. Надгробный столбик был шириною в раскрытый веер, а могила имела вид самый плачевный. Но это зрелище тронуло меня до глубины души. В память о Мияги я сложил стихотворение:
Летней цикады
Хрупкая оболочка —
Сколь преходяща
Жизни сей быстротечность!
В этой юдоли
Странствуем мы с рожденья,
Но так несхожи
Наши пути земные!..
Малым дитятей
Батюшку потеряла;
С матушкой милой
Разлучили злодеи ее —
Неисчислимы
Горести этой жизни.
Воле недоброй
Безропотно повинуясь,
Девичью гордость
Утратила безвозвратно —
И ночь за ночью
На кораблях случайных —
О поруганье! —
В гавани проводила.
К каждому ложу,
Словно жемчуг – трава морская,
Льнула послушно…
Где искать утешенья?
Стоило ль ей
В мир жестокий родиться,
К жизни презренной?
В злой тоске и кручине
Долгие годы
Дни и ночи она влачила,
Горько стеная.
О, как жизнь безысходна…
Только однажды
В час вечерний, закатный,
Волны речные
Стали ей изголовьем —
И колыхались,
Словно жемчуг-трава морская,
Черные пряди…
Средь равнины широкой,
В травах высоких
Положили ее в могилу…
Имя той девы,
Столь бесславно почившей,
В песнях воспето,
Не забыто оно поныне.
В росах прохладных
Меж буйных трав затерялся
Камень могильный…
Кто придет заросшей тропою
Возложить к нему приношенье?
Так сложил я, совершив приношенье на могилу Мияги.
…Слыхал я, что теперь уж и следа не осталось от той могилы. Однако стихи я сложил лет тридцать назад.
Славословие поэзии
Перевод И. Мельниковой
Вот стихотворение Ямабэ но Акахито:
В бухте Вака-но-Ура
Поднимается прилив,
Отмель укрывая.
В камыши на берегу
С криком журавли летят[171].
Говорят, что это стихотворение и еще одно – про «туманную дымку», которое сочинил Хитомаро, для всех японских песен – точно мать с отцом[172].
В те времена правил государь Сёму, а в стране Цукуси поднял мятеж Фудзивара Хироцугу, и, опасаясь его сторонников в столице, император под предлогом «объезда провинций» посетил Ига, Исэ, Сима, Овари, Микава и Мино. В уезде Ига провинции Исэ, у залива Ага, император сложил такое стихотворение:
Тоскуя о любимой,
Гляжу окрест:
Вот соснами поросший берег Ага,
И к отмелям, отливом обнаженным,
Курлыча, полетели журавли[173].
Во время объезда провинций императора тщательно охраняли, его приближенные нередко продвигались первыми, чтобы все разведать. Один из них, Такэти Курохито, осматривал бухту в уезде Аюти провинции Овари и сложил стихотворение:
Туда, в Сакурата,
Журавли улетают, курлыча.
В бухту Аюти,
Где отмель отлив обнажил,
Журавли улетают, курлыча[174].
Оба поэта, Акахито и Курохито, служили одному и тому же государю, но это не значит, что их стихотворения повторяют слова из песни императора. В древности люди просто выражали словами то, что было у них перед глазами, они и не думали, что кто-то уже об этом написал, слагали как сложится. Свое стихотворение Акахито сочинил, когда сопровождал государя в его объезде провинции Кии. Никто не поставит ему в упрек то, что в его строках те же слова, что и у государя, ведь он слагал их при виде тех же гор в бухте, тех же трав и тех же журавлей. Наверное, ему казалось, что увиденное невозможно было бы запечатлеть на картине, и свое восхищение он выразил в стихах.
В сборнике «Манъёсю» есть еще стихотворение неизвестного автора:
В бухте Нанива
Отлив уносит воды.
Вдаль гляжу,
Как к острову Авадзи
Журавли, курлыча, улетают[175].
Эти стихи о том же. В древности люди были прямодушны, они выражали свои чувства, а не заимствовали чужие слова. Стихи их шли от сердца, а ведь очертания бухты, цвет деревьев и трав, крики птиц – это не меняется. И надо искренне писать о том, что волнует сердце. Вот это и есть истинный путь поэзии, путь японской песни.
Ханкай
Перевод И. Мельниковой
1
Может, нынче, а может, прежде то было. Рассказывают, что в провинции Хоки на горе Тайти-Дайгонгэн[176] обитало гневливое божество: ночью – понятное дело, но и днем после часа Обезьяны[177] с горы уходили даже монахи. Те же из них, кто должен был совершать службу, в молитвах до утра не смыкали глаз.
В деревне у подножья горы был трактир, где каждый вечер собирались молодые беспутники и развлекались тем, что выпивали, картежничали да дрались. Нынче лил дождь, в поле и в лесу работа встала, и они потянулись в трактир уже с полудня.
В компании шли бесконечные разговоры, и один парень хвастал своей силой. Он всем уже
