Читаем без скачивания Тропами карибу - Лоис Крайслер

Нам оставалось одно: отвести глаза в сторону, чтобы не тревожить медведя, и спокойно пройти мимо. После того как мы миновали его, гризли плюхнулся на четвереньки и подрал вскачь на север — туда, откуда явился.

Волчата

Крис закончил загон за неделю, и мы с радостью водворили волчат на жизненное пространство, с таким трудом отвоеванное у горы. Как и следовало ожидать, они были вне себя от восторга. Крис извел на них несколько футов пленки, а затем направил все свои усилия на благоустройство лагеря, который пока что выглядел довольно жалко. Крис заново натянул брезент, на сей раз не в виде квадратного домика, а буквой V, направленной острием против двух господствующих ветров. Из валунов, которыми было усеяно русло ручья, протекавшего по ущелью, он сложил стол, и мне стало гораздо веселее стряпать стоя, хоть как-то укрываясь от постоянно дующих яростных ветров.

Следующее мероприятие Криса имело увеселительный эффект. Он начал запасать впрок топливо, наваливая в кучу срубленные ивы. Теперь можно было топить нашу новую юконскую печку и для обогрева, и для просушки одежды.

Вскоре Крис кончил наваливать одну груду и принялся за вторую, и тогда два сорокопута облюбовали первую в качестве своеобразной вешалки. Они ловили мышей за волчьим загоном и развешивали их на ветках ив; внизу, под кучей хвороста, жили другие, «заколдованные», мыши. Что нас веселило — это живая и выразительная бормотня сорокопутов, обсуждавших стоящую перед ними поистине дьявольскую проблему — присутствие двух волчат в таком месте, где так много костей и на костях так много вкусной еды. Сорокопуты садились за изгородь, вперяли взоры в кости и волчат, а затем, не в силах совладать с собой, принимались обсуждать наболевший вопрос, издавая то мелодичные, то задушенные, то хриплые крики и причмокивающие звуки. Очень может быть, дистанция между птицами и людьми чуточку менее велика, чем мы склонны предполагать, хоть и имеем все основания возмущаться отождествлением себя с ними. Расшифровать чувства сорокопутов не составляло никакого труда.

Но настал момент — обе кучи хвороста утратили для нас всякий интерес.

Крис отказался от мысли зимовать здесь и бросил «дровозаготовки». Мои доводы относительно ветров в ущелье взяли верх.

Однако это решение ввергло нас в мучительную неопределенность — не приведи господь испытать ее вновь. От мысли зазимовать где-нибудь на хребте Крис не отказался. Он все еще лелеял надежду снимать в октябре брачные бои оленей—самцов. Но где окажутся эти кочевники через два месяца? Ответ на этот вопрос был нашей ставкой в игре, и аномальные условия Арктики вынуждали нас делать ставку уже сейчас, в июле.

Арктическое лето зажато между ледоломом и ледоставом. Если верить Энди, ледостав мог начаться в любой день после первого сентября. До этого нам следовало завезти самолетом — в несколько рейсов — материалы для постройки барака и по мере возможности поставить его.

Все эти дни мы жили двойной жизнью. День был насыщен событиями и деловой суматохой, ночью мы лежали в сумраке палатки, подчас бодрствуя в ожидании самолета, и обсуждали нашу проблему. Как-то Крис с легкой улыбкой сказал мне:

— Съемки на Аляске — это как «золотая лихорадка». Материал здесь есть. И вот становишься безжалостным и азартным. (Он хотел сказать, что мы рискуем так, как едва ли рискуют при обычных обстоятельствах, и вынуждены принимать вслепую важные решения.) Тратишь душевные силы, свою жизнь, свое состояние. А будет ли толк — может, да, может, нет. Здесь это в порядке вещей.

А однажды он задал необычный для него вопрос:

— Лоис, чего бы хотела ты?

Растерявшись, я так и ляпнула, что было у меня на уме:

Вернуться домой.

Давай сперва снимем картину, — мягко ответил он. — Быть может, мы делаем как раз то, что нужно.

Эти смиренные слова успокоили меня, и я перестала дергать Криса. Однако из тупика нас вывел лишь один его смелый творческий акт. Крис не из тех людей, что мирятся с безвыходным положением. Его поступок не лез ни в какие ворота и не имел никакого отношения к тому, ради чего мы здесь были. Но он развеял чувство безысходности и дал нам благотворное ощущение того, что мы на верном пути и снова повелеваем обстоятельствами.

Дело было так. Крис ежедневно прогуливал волчат на поводке. Их миниатюрные сбруи выдавали его гордость тем, что теперь у него есть свои волчишки. Волчата были нашими первыми ручными животными. С самого начала нашего супружества мы вели «дикий» образ жизни и не имели возможности ни взять животное с собой в странствия по горам, ни попросить соседа кормить его в наше отсутствие. У нас просто не было соседей, ибо мы жили в таких местах, где на многие мили вокруг нет людей. К тому же любое ручное животное может либо убивать диких животных, либо быть убитым ими. Но Крис, я это знала, до сих пор тосковал по Тиму — пуме, которая у него когда-то была.

И вот однажды Крис, глядя на волчат, которые, как обычно, держались дико и отчужденно, вдруг сказал:

— А что, если отпустить их? Пусть сами провожают нас до дому.

Нет, нет! Они убегут, и мы их больше не увидим!

Крис нагнулся и снял с волчат нарядные сбруи.

Это риск с расчетом.

То был наш первый смелый дружеский жест по отношению к волчатам, за которым последовал целый ряд других.

Как я и опасалась, волчата пустились наутек. Но затем произошло чудо, и мы обогатились первой драгоценной крупицей достоверных сведений о волчьем характере. Леди стремительно повернулась на месте и побежала обратно к Крису, демонстрируя нам так называемую волчью улыбку, несомненно одну из самых милых и подкупающих улыбок на свете. До этого мы и не подозревали, что существует такая.

Леди улыбалась всем своим существом. Казалось, улыбается даже ее выгнутая горбом спина. Плотно прижав уши, она радостно разбрасывала во все стороны, даже вперед и назад, свои крупные передние лапы, словно они были у нее на шарнирах. Подбежав к Крису, она исполнила наиболее очаровательную часть улыбки — наклонила голову набок и высоко задрала в противоположную сторону переднюю лапу, словно умоляя о дружбе и глядя на Криса снизу вверх с выражением такой неподдельной радости, какой мы еще ни разу не видели на ее острой черной мордочке. Глаза Криса тоже сияли от счастья.

Тут мы впервые осознали, какими красивыми могут быть волчьи глаза.

Доктор Рудольф Шенкель считает волчью морду одной из наиболее выразительных звериных морд. Эту выразительность ей придают главным образом быстро меняющие выражение глаза. Их нельзя оценить по достоинству, если не рассматриваешь волка вблизи. С небольшого расстояния замечаешь, что у них удлиненный косой разрез благодаря черной меховой оторочке глазниц. Если же смотреть с расстояния в несколько футов, кажется, что они посажены горизонтально, Глаза волка большие и прозрачные, как вода. Они бывают серые, золотистые или зеленоватые — у каждой особи своего цвета, который зависит также и от настроения. Изменчивые темные зрачки, легко расширяющиеся от различных эмоций, могут гореть или сверкать свирепым огнем алчности и гнева.

Остальные части волчьей морды также изменяются, отражая различные чувства. Веки могут быть зажмурены или разглажены, уши чутко насторожены или миролюбиво поджаты. К тому же изменчива и слабо развитая, но чрезвычайно сложная мускулатура самого рыла, и из-за этого, по свидетельству художника— анималиста Уильяма Берри, волчью морду очень трудно рисовать.

Улыбка совершенно естественно переходит у волка в «полное волчье приветствие». Склонив голову набок и пригнув шею, волк может лечь на землю, сперва шеей, а потом, вывернув свое гибкое, как у угря, туловище, и спиной — истинно танцорское движение, на которое не способна ни одна собака. Волк может выполнить его, не перевертываясь окончательно, благодаря исключительно широкой опоре, которую обеспечивают задние лапы. Он проделывает приветствие одним плавным движением, сопровождаемым ласковым поблескиванием глаз.

Первой части приветствия, так называемому подставлению шеи врагу, приписывается очень важное значение. Однако, готовясь лечь у ног человека, волк подставляет шею земле, и для него совершенно безразлично, в какую сторону он повернет ее. Если он поднимает и отворачивает от вас голову, подставляя вам легко уязвимую шею, это происходит потому, что ему хочется поднять лапу и положить ее вам на шею, если до нее можно дотянуться, либо просто улечься у ваших ног.

Отныне волчья улыбка прочно вошла в нашу жизнь, постоянно согревая наши сердца и заставляя улыбаться в ответ. Вскоре мы обнаружили, что самый ободряющий знак, какой мы можем подать в тундре волчатам, недоверчиво наблюдающим за нашим приближением, — это самим воспроизвести волчью улыбку. И вот мы приседали на корточки, расставив локти, и откидывали в сторону руку. Понижение вашего роста волк истолковывает как признак миролюбивых намерений. Не знаю, понимали ли волчата, что мы хотим им улыбнуться. Во всяком случае, приседание и откидывание руки было для них нашим постоянным знаком отличия. Они улыбались в ответ, откидывали в сторону лапу и бежали к нам.