теперь смотрит на труп мужчины так, словно убила его собственными руками.
Я никогда не понимал людей, которые… слишком сильно переживают за других. Возможно, это связано с моим воспитанием. Даже маму нельзя было назвать эмоциональной.
Когда мне было девять лет, мой отец, Регис Каллахан, заставил меня убить охранника, который предал нас.
Это произошло через два месяца после того, как он приказал мне убить личного дворецкого мамы за то, что тот сливал информацию о нашей медицинской империи конкурирующей компании. Я отказался и даже выстрелил в вазу так, что осколки попали ему на лицо.
Личный дворецкий мамы был не только важной частью моей жизни, но и единственным ее другом, который остался с ней после ее свадьбы с Регисом. Он был единственным, кто слушал ее и гулял с ней в саду.
Меня не волновала империя, которую я ненавидел, потому что Регис уделял ей больше внимания, чем маме, как бы она ни старалась его переубедить. Но я заботился о мамином друге, потому что она любила его и он заставлял ее улыбаться.
И все же Регис настоял на том, чтобы я убил его, сунул мне в руку пистолет и сказал: «Этот человек поставил под угрозу твою безопасность и безопасность всего нашего дома, а также империи, на создание которой мы потратили столетия, Джуд. Мне нужно, чтобы ты не колебался, когда будешь стрелять в предателей. Ты слышишь меня, сынок?».
— Нет! — я кричал и сопротивлялся, даже после того, как мама умоляла меня не делать этого.
На самом деле я жалею, что не убил дворецкого. Пуля в голову принесла бы ему быструю смерть, в отличие от пыток, которым он подвергся, а мы с мамой были вынуждены наблюдать за ним, с кляпами во рту и привязанные к стульям, пока он не испустил свой последний вздох.
А потом Регис отругал маму за то, что она привела его в дом и не воспитала меня «должным образом», что научила меня «плохим привычкам» и позволила «устраивать истерики, чтобы получить желаемое».
Позже той же ночью мама приняла слишком много снотворного, и я увидел, как у нее пошла пена изо рта. Она чуть не умерла.
Из-за меня.
После этого я бездумно убивал всех, кого приказывал лишить жизни Регис, потому что он понял, что может угрожать мне мамой, чтобы направить меня по пути, который он специально для меня проложил.
Мы также заключили сделку. Если он перестанет угрожать разводом с моей мамой и будет ходить с ней на свидания, о которых она всегда его просила, я стану тем, кем он хочет меня видеть.
Оружием для достижения власти в «Венкоре».
Машиной для убийств.
Лучшим студентом.
Лучшим спортсменом.
Идеальным роботом империи Каллаханов и запасным вариантом для гения Джулиана.
Это не имело значения, пока я мог защищать свою маму.
Джулиан назвал меня идиотом за то, что я преподнес нашему отцу свою слабость на блюдечке с золотой каемочкой, но у него не было ни мамы, ни сердца, ни чувства, что ему нужно защищать кого-то всем, что у него есть.
Но той, ради защиты которой я всю свою жизнь строил козни против Региса и всего этого гребаного мира, больше нет.
И я устроил эту кровавую бойню, чтобы отомстить за нее.
Воздать ей по справедливости.
Заполнить ту чертову дыру, которую ее смерть вырыла глубоко в моей груди.
И если для этого придется убить каждого гребаного человека, который был на той площади, то так тому и быть.
Так какого черта… меня бесит вид Вайолет в таком состоянии?
Многое в этой чертовой девчонке вызывает у меня отвращение – с того самого момента, как она подарила мне тот синий зонт.
И с тех пор стало только хуже.
Я презираю ее наивность, то, как она просто принимает все, что ей дают, но больше всего ненавижу то, как она улыбается, хотя в ее жизни полный бардак, а в дневнике полно суицидальных мыслей, дерьмовых травм и низкой самооценки, вызванной ее матерью.
И у меня не должно быть всех этих проклятых мыслей или чувств о ком-то с того дня.
О ком-то, кто предпочел стоять в стороне, пока эта мразь убивала мою маму – единственный свет в моей жизни.
И все же…
Вайолет бесконтрольно трясется и падает на пол, тяжело дыша и хрипя. Я отбрасываю нож в сторону. Лязг металла заглушается сдавленными звуками, которые она издает, колотя себя кулаком в грудь.
«Паническая атака», понимаю я, возвышаясь над ней и глядя на ее рыжеватые волосы, тоже испачканные кровью.
Я должен дать ей сгнить. Или, еще лучше, просто покончить с ее жалкой жизнью раз и навсегда.
Но, с другой стороны, она сама этого хочет, так что этого не произойдет.
Я опускаюсь перед ней на корточки. Так близко, что могу разглядеть крошечные веснушки, усеивающие ее нос и верхнюю часть щек, словно россыпь звезд в безлунную ночь.
— Я думал, смерть тебя не пугает.
Она все еще хрипит, другой рукой хватаясь за пол, чтобы не упасть.
— Или только тогда, когда на кону твоя собственная жизнь? Тебя беспокоит смерть других людей? — я протягиваю окровавленную ладонь и хватаю ее за щеку, приподнимая ее голову.
Глубокие синие глаза наполняются слезами, когда она смотрит на меня, пока я размазываю кровь по ее бледной щеке.
— Или тебе мерзко?
Ее дыхание все еще прерывистое, неровное, но она больше не дрожит. Я провожу большим пальцем по ее верхней губе. Она немного больше нижней, из-за чего у нее постоянно надуты губы.
И раскрашиваю ее кровью.
Ее рот. Ее кожу.
Даже ее душа должна быть красной.
Ее дрожащие губы слегка приоткрываются, предоставляя мне крошечную лазейку, которой я не должен был воспользоваться, но делаю это. Я просовываю средний палец внутрь, пока он не упирается в ее горячий влажный язык.
И надавливаю им на плоть, проникая как можно глубже, пока она не начинает задыхаться и ее глаза не расширяются, но затем вытаскиваю палец и тру его о ее язык.
Она заглатывает его, и ее нежное горло двигается вверх и вниз.
Мой член подпрыгивает в джинсах, и я сдерживаю стон, потому что, черт возьми, с чего бы мне возбуждаться?
Мне даже оральный секс не нравится. Или любые предварительные ласки.
Все девушки, с которыми я трахаюсь, знают, что мне нужно, чтобы они были готовы к тому, что я трахну их на матрасе, у стены, на
