чинил машины в автомастерской неподалеку от дома. Благодаря отличным отметкам в школе Энни дали стипендию в местном городском колледже, и она ходила на занятия по английской литературе и фотографии, мечтая, что когда-нибудь ее наймут фотографом в журнал, рекламирующий путешествия. Кто знает, может, она даже поедет в Италию и разыщет там Пауло? Пройдется мимо его дома и, завидев его, бросит: «Эй, привет! Какая неожиданная встреча!»
Прошли месяцы, и Энни стала подумывать о том, чтобы позвонить матери, – особенно в те дни, когда Уолт вел себя как малое дитя, ворча на еду или отказываясь принимать душ перед походом в ресторан. Но, как нередко бывает в этом возрасте, ее жажда свободы перевешивала потребность в родительском совете. К тому же с какой стати она будет говорить с матерью о мужчинах? Она была уверена, что мать скажет: «Энни, неужели ты хочешь прожить всю жизнь в подвале у своего парня?» Стоило ей только подумать о подобном разговоре, как рука сама опускала трубку на рычаг.
А когда наступило лето, Энни решила без предупреждения навестить своего дядю Денниса. Несколько лет назад он переехал в Аризону и работал в одной из местных больниц. После пяти часов вечера в регистратуре уже никого не было, и Энни прошла прямо к его кабинету и постучала.
– Войдите, – донеслось изнутри, и Энни нажала на ручку двери и вошла в кабинет.
– Энни?! – изумленно воскликнул Деннис.
– Привет. Я была тут не…
Она застыла и оборвала себя на полуслове. В двух шагах от Денниса сидела ее мать. Лицо ее исхудало, глаза запали. Из рукавов синего свитера торчали тоненькие руки, а из бежевых брюк – тощие лодыжки. Такой болезненно худой мать никогда прежде не была. Она словно таяла.
– Здравствуй, доченька, – тихо проговорила Лорейн и повернулась к брату. – Видишь, теперь тебе не придется ей рассказывать.
Рак атаковал Лорейн с невероятной скоростью. За шесть месяцев он распространился так, что об излечении уже не могло быть и речи – можно было лишь утишить ее боль.
Энни, сраженная таким поворотом событий, совершенно растерялась. Она винила себя в том, что ее не было рядом с матерью, когда это случилось, и считала должным сделать для нее сейчас все возможное: сходить в аптеку, сводить в кафе после работы – в общем, все, что матери было нужно. Они снова были вместе, но разговаривали только о пустяках. О важном они умалчивали.
– Тебе нравится этот чай? – спрашивала Энни.
– Хороший, – отвечала Лорейн.
– Как занятия в колледже? – спрашивала Лорейн.
– Нормально, – отвечала Энни.
Ни одна из них не решалась заговорить о том, что они чувствовали на самом деле. Они держались друг с другом вежливо. Чмокали друг друга в щеку. Энни открывала матери дверцу машины, а когда они куда-либо шли, брала мать под руку. Если бы Лорейн было отпущено больше времени, разделявшая их стена рано или поздно, вероятно, рухнула бы.
Но в жизни далеко не всегда можно распорядиться временем так, как тебе хочется.
Как-то вечером, когда Энни принесла матери в постель тарелку с тушеными овощами, Лорейн хрипловатым голосом прошептала: «Я люблю тебя, доченька».
– Ешь, мама, – сказала Энни. – Тебе нужны силы.
– Силы мне придает любовь, – проронила Лорейн.
Энни тронула ее за плечо – оно было такое острое, будто кожа на нем стала тоньше пергамента.
Через два дня перед рассветом ее разбудил телефонный звонок.
– Приезжай скорее в больницу, – прошептал Деннис.
И зарыдал. Энни зарыдала вслед за ним.
Из-за того что Лорейн окружила их жизнь тайной, на кладбище собралось совсем немного людей. Когда пастор читал молитву, лишь Энни, Уолт, дядя Деннис и несколько коллег Лорейн стояли возле могилы.
– Не странно ли, – заговорила Лорейн, когда на небесах перед ними возникла эта сцена, – что некоторые люди пытаются представить свои похороны? Сколько придет народу? Кто именно придет? А ведь на самом деле это не имеет никакого значения. Стоит умереть, как понимаешь, что твои похороны предназначены для кого угодно, только не для тебя.
Они увидели, как Энни, одетая в черное платье, плачет на плече у дяди Денниса.
– Ты выглядишь такой грустной, – заметила Лорейн.
– А как же могло быть иначе? – отозвалась Энни.
– Тогда почему же ты так надолго вычеркнула меня из своей жизни?
– Я об этом сожалею, мам.
– Я знаю, что ты сожалеешь. Я спросила почему.
– Ты знаешь почему, – вздохнула Энни. – Ты без конца ставила меня в неловкое положение. Ты опекала меня как младенца. Запрещала мне все подряд. Любые удовольствия. Детство казалось мне тюрьмой. Мне не удавалось ни с кем подружиться. Ты ничего мне не разрешала. Все считали меня чудачкой, которой мать не дает самостоятельно ступить и шагу. – Энни подняла вверх левую руку. – И это тоже…
Лорейн отвела взгляд.
Сцена на кладбище пропала из виду.
– Что именно ты хотела бы узнать о том дне?
– В парке «Пирс Руби»?
– Да.
– Мам, разве ты забыла, что я вообще ничего о нем не помню? Он в моей жизни вроде огромной черной дыры. Ты ведь отказывалась о нем говорить. Мы приехали туда на поезде. Купили билеты. А потом я проснулась в больнице с повязками…
Энни почувствовала, как в ней снова закипает гнев. Она покачала головой. Ну какой смысл сердиться на небесах?
– В любом случае это все, что я помню, – пробормотала она.
– А я знаю кое-что еще. – Лорейн взяла руку Энни в свою. – И настало время рассказать тебе об этом.
Третий урок
Неожиданно они оказались в парке «Пирс Руби» под палящим летним солнцем. По широкой дощатой дорожке вдоль океана разгуливали пляжники. Родители толкали перед собой детские коляски, а бегуны и мальчишки на скейтбордах лавировали среди гуляющих.
– Я кого-нибудь из них знаю? – спросила Энни.
– Посмотри вон туда, – ответила мать.
За дощатой дорожкой по песку брела ее молодая мать, а рядом с ней Боб – мужчина, который ехал с ними на поезде. Лорейн шла босиком, держа в руках туфли. Боб то и дело прижимал ее к себе, а Лорейн игриво его отталкивала. Потом она вдруг посмотрела на часы и устремила взгляд на океан. А Боб развернул лицо Лорейн к себе и страстно ее поцеловал.
– Тебе когда-нибудь хотелось изменить то, что случилось в прошлом? – спросила Лорейн у дочери. – Трудно поверить, как я могла пропустить то, что важно, и какими ничтожными кажутся теперь некоторые из моих поступков.
Энни кивнула.
– Это и был тот самый поступок, – продолжала Лорейн. – В ту минуту я думала
