Читаем без скачивания Кулинарная книга каннибала - Карлос Бальмаседа

Марина Ферри забеременела в октябре 1977 года. Когда она уловила первые признаки беременности, она почувствовала, как что-то дрожит в ее животе, а страна в тот момент была дикими джунглями под властью озверевших хищников, запах крови и насилия чувствовался в вязком воздухе ночей, улицы стали тюрьмами без решеток, застенками без замков, подземельем без крепких стен.

И посреди народных страданий собственное тело Марии предупреждало ее — спазмами и покалыванием: не лучшее сейчас время, чтобы приносить в этот мир сына.

21

После трагической гибели Марии Чанкальини и Юргена Беккера Марине Ферри, занявшейся делами таверны, пришлось изменить меню, потому что некому было повторить волшебные рецепты немецкого повара. Оказалось, что нужно искать новые гастрономические сочетания, потому что новому повару подобало проявить свой собственный стиль. Наступило время кулинарного кризиса. Самые преданные клиенты, охваченные неожиданной ностальгией, спрашивали про старые блюда, по их губам и взглядам было заметно, что они тоскуют по старым кушаньям, основой которых были красное мясо и мясо дичи, нежной домашней птицы, восхитительная зелень и овощи со специями, травы и зерна. Марина поступала в соответствии с древней заповедью, которую диктовала ей собственная кровь, — именно поэтому в таверне укоренились итальянские ароматы и вкусы: неожиданно появлялись соблазнительные запахи, такие как, например, запах, исходящий от Taglietelle verdi, приправленной соусом из сока шпината, золотистого ломбардийского риса, знаменитых Timpano di maccheroni, приготовленных с маленькими кусочками куриной печени и трюфелями, посыпанными кунжутом, и популярной лапши с венгерским перцем и гарам-масалой. Кое-что остается неизвестным: кто был тот повар, который составлял меню, откуда он взялся и куда потом подевался, когда перестал работать в таверне.

Но хотя «Альмасену» и удалось преодолеть трудности и остаться верным выбранному пути, но даже традиционная популярность, которая всегда отличала его, медленно улетучивалась; жизнь подставила Эдуардо ножку, и ему не удалось ни подняться, ни воспрянуть духом. Вдобавок он стал напиваться в хлам, день за днем он, измотанный пьянкой, падал под утро и даже не спал столько, сколько нужно для восстановления сил. В полдень он снова становился пленником все того же ядовитого помутнения рассудка, желудок к этому времени уже принимал в себя порядочное количество алкоголя, взгляд пропадал в каком-то далеком мире, а воспоминания с неуемным аппетитом червей тихо истачивали его душу. Эдуардо смешивал изысканные вина с задиристыми приторными сиропами, крепкие ликеры со взрывными соками, зажигательные коктейли с прочей выпивкой, доводившей его разум до бредового состояния.

Марина, предчувствуя беду, оберегала свой большой живот, она подозревала, что сын ее появится в этом мире с плохими предзнаменованиями, к тому же ей приходилось одной управляться с рестораном, ведь Эдуардо даже в те несколько часов, что находился с ней, ни на что не был годен, даже если он и не надирался в стельку со своими собутыльниками. Бедняга походил на человека, на которого напустили какую-то порчу: постепенно он превращался в грустную тряпичную куклу, набитую рисовыми зернышками, летевшую в пропасть, от которой его уже ничто не могло спасти.

Утром 13 мая 1978 года Эдуардо Ломброзо и два его приятеля были изрешечены пулями полицейских. Известие это по-разному изложено журналистами, свидетелями происшествия и в полицейском докладе комиссариата. Правда — она одна, но, чтобы донести ее до народа, существует огромная масса посредников, невозможно знать наверняка, как на самом деле выглядят факты, если они намеренно искажаются.

Эдуардо пил всю ночь в доме своих друзей, гулянка длилась несколько часов, и разнообразия ради они играли в карты, ели пироги и асадо. После десяти утра им захотелось добавить, они вышли купить вина, осеннее солнце взошло уже высоко, но жажда гнала их вперед. Втроем они, беспрерывно смеясь, сели в «Рено-6» небесно-голубого цвета и вполне себе на ходу, но ужасно выглядящего: железо было поедено ржавчиной, несколько вмятин по бокам и на багажнике, оба бампера подвязаны проволокой. Они рванули с места, на большой скорости вывернули на улицу. Поехали по авениде Марио-Браво на юго-восток, хотя должны были ехать на север, но в их головах так шумело, что компас их пяти чувств напрочь сбился. Выскочили на авениду Перальта-Рамос, словно их туда вытолкнул торнадо, и вдруг прямо перед ними — огромная похоронная процессия: около двадцати патрульных машин, кроме того, несколько фургонов армейского пехотного корпуса, с десяток мотоциклов и кавалерийская гвардия — в общей сложности около полутора сотен полицейских сопровождали бренные останки комиссара Фабио Мустера, убитого четырьмя выстрелами в спину и шею во время беспорядочной перестрелки, в которой была похоронена слава лучшего борделя в Ла-Перле. Мустер был убийцей и садистом, мучившим заключенных, по ночам он организовывал грабительские налеты на дома и квартиры узников военной диктатуры. Но в это утро, утро его собственных похорон с гимнами и венками, комиссар превратился в героя, погибшего при исполнении своего долга, — разве не так пишутся биографии наймитов власти? Преступники становятся мучениками, похитители людей выглядят словно смиренные монахи, а кровопийцы рядятся в одежды вегетарианцев. «Рено-6» небесно-голубого цвета не затормозил, его пассажиры даже не увидели шествующей в сторону южного кладбища похоронной процессии, и автомобиль, словно таран, врезался в середину катафалка, который вез укрытый знаменем гроб с телом комиссара. Посыпались стекла, полетели железки, гроб с грохотом свалился на землю, крышка отскочила, знамя растянулось по асфальту, а тело Мустера в парадном мундире покатилось к обочине и застыло, оказавшись лицом в грязной луже. Но на этом глумления, от которых ждать ничего хорошего не приходилось, не закончились: после столкновения «Рено-6» изменил траекторию движения, налетел на два мотоцикла почетного эскорта, врезался в лошадь, с грохотом перевернулся и, весь помятый, завертелся, словно юла, посреди дороги. Скорбный кортеж резко остановился. Скрежет металла и звон стекол смешались с криками полицейских, с лошадиным ржанием и предсмертными стонами троих друзей, зажатых искореженными железками автомобиля. Из полицейских машин высыпали люди с пистолетами и автоматами, в одно мгновение они окружили перевернутый автомобиль и начали палить в упор. Никто не считал количества выстрелов, но, видимо, их были сотни, потому что все три тела были порядком обезображены пулями.

На следующий день газеты и радио рассказали свою версию произошедшего, свидетели только пересказывали своими словами официальное сообщение: ужасная смерть троих пьяных до чертиков бедняг превратилась в разгром мощной банды террористов, некоторые заголовки гласили: «Уничтожено трое опасных членов Народной революционной армии».

Дикая смерть Эдуардо Ломброзо превратилась в живую опухоль в памяти Марины Ферри, которой пришлось остаться наедине с вихрем своих кошмаров, со спазмами и покалываниями в животе.

22

После смерти Эдуардо Ломброзо полиция прикрыла «Альмасен», весь персонал таверны был арестован в связи с причастностью к делу. В конце концов всех отпустили, хотя, выйдя на свободу, несчастные повара и служащие осознали, что они безработные, и каждый из них оказался предоставленным самому себе. Марина выдержала допросы и оскорбления; даже ее беременность не умерила прыти тюремщиков, они продержали ее в вонючей камере полицейской дознавательной бригады города Мар-дель-Платы. Но мучения прекратились 15 июля 1978 года, когда Марину срочно увезли на «скорой» в родильный дом: она почувствовала болезненные уколы в животе и заметила испугавшее ее вагинальное кровотечение.

В тот же день она родила Цезаря Ломброзо.

Марина Ферри покинула роддом и вернулась со своим сыном в «Альмасен», полиция прекратила бесстыдное преследование и оставила ее в покое. Несколько недель она провела дома взаперти, дрожа от страха и опасений, и только с приходом весны она вместе с маленьким Цезарем вышла на улицу. Она, пользуясь сутолокой дня, терялась среди людей, делала какие-то покупки, иногда скромно обедала в каком-нибудь ресторанчике, набитом туристами. Она почти не разговаривала с соседями, страх запечатывал рты тем, кто смотрел на нее с подозрением, за ее спиной шушукались и недоумевали — посеянный военной диктатурой страх приводил к мерзкой изоляции: люди в конце концов переставали доверять друг другу.

Ресторан оставался закрытым, потому что у Марины уже не хватало сил управлять им. В то время окна первого этажа открывались на недолгое время в полдень, чтобы внутрь попали свежий воздух и солнечный свет. По воскресеньям, с пунктуальностью пономаря, в «Альмасен» приходила уборщица; это были несколько часов простой и тихой работы на первом и втором этажах. Время от времени слышался голос матери, смех или плач ребенка, гул телевизора, музыка по радио, шум гуляющего по чердаку ветра.