освещенное кафе – совсем другое дело. Теперь, ни о чем больше не думая, он мог пойти домой, в свою комнату. Лечь в кровать и уснуть уже с рассветом. В конце концов, сказал он себе, это, вероятно, просто бессонница. Многие от нее страдают.
1933
Перемены
[29]
– Ну, – сказал молодой человек. – Так как же?
– Нет, – сказала девушка. – Не могу.
– То есть не хочешь?
– Я не могу, – сказала девушка. – Не вкладывай другого смысла в мои слова.
– Смысл такой, что не хочешь.
– Что ж, – сказала девушка. – Пусть будет по-твоему.
– Это как раз не по-моему. А хотелось бы, чтобы было по-моему.
– До сих пор так и было, как тебе хотелось, – сказала девушка.
В этот ранний час в кафе, кроме бармена за стойкой, только эти двое сидели у столика в углу. Лето подходило к концу, и оба они были такие загорелые, что выглядели совсем не по-парижски. На девушке был твидовый костюм, ее гладкая кожа отливала темным золотом, белокурые волосы были коротко подстрижены и откинуты со лба, открывая его прекрасную линию. Молодой человек посмотрел на нее.
– Я ее убью, – сказал он.
– Не надо, прошу тебя, – сказала девушка. У нее были прелестные руки, и молодой человек перевел взгляд на них. Узкие, загорелые и очень красивые руки.
– Убью. Клянусь Богом, убью.
– Легче от этого тебе не станет.
– Ничего умнее ты не могла выдумать? Не могла впутаться в какую-нибудь другую историю?
– Видимо, нет, – сказала девушка. – Что же ты по этому поводу думаешь делать?
– Я уже говорил тебе.
– Нет, правда?
– Не знаю, – сказал он. Она посмотрела на него и протянула ему руку.
– Бедный мой Фил, – сказала она. Он посмотрел на ее руки, но той, что она протянула, не коснулся.
– Спасибо, не надо, – сказал он.
– Просить прощения не стоит?
– Не стоит.
– Может, объяснить – почему?
– Нет, уволь.
– Я очень люблю тебя.
– Да, доказательства налицо.
– Как жаль, – сказала она, – что ты не понимаешь.
– Я понимаю. В том-то и беда. Я все понимаю.
– Да, ты понимаешь, – сказала она. – И от этого, конечно, тебе тяжелее.
– Еще бы, – сказал он, глядя на нее. – И все время буду понимать. И днем и по ночам. Особенно по ночам. Буду, буду понимать. На этот счет можешь не беспокоиться.
– Прости, – сказала она.
– Если б это был мужчина…
– Зачем ты так говоришь? Мужчины бы не было. Ты это знаешь. Ты не веришь мне?
– Вот интересно! – сказал он. – Верить! Очень интересно.
– Прости, – сказала она. – Я, кажется, одно это и твержу. Но если мы понимаем друг друга, стоит ли притворяться, будто понимания нет.
– Верно, – сказал он. – Действительно, не стоит.
– Если хочешь, я вернусь к тебе.
– Нет. Не хочу.
Несколько минут они молчали.
– Ты не веришь, что я люблю тебя? – спросила девушка.
– Перестанем молоть чепуху, – сказал молодой человек.
– Ты правда не веришь, что я тебя люблю?
– А ты бы доказала это на деле.
– Ты раньше был не такой. Ты никогда не требовал от меня доказательств. Это невежливо.
– Смешная ты девочка.
– А ты нет. Ты хороший, и у меня сердце разрывается, оттого что я тебя бросаю и ухожу.
– Да ведь ты иначе не можешь.
– Да, – сказала она. – Не могу, и ты это знаешь.
Он замолчал, и она посмотрела на него и опять протянула ему руку. Бармен стоял у дальнего конца стойки. Лицо у него было белое, и такая же белая была куртка. Он знал этих двоих и считал их красивой парой. Ему много пришлось перевидать, как такие вот молодые, красивые расходились, потом сходились в новые пары и не так уж долго сохраняли свою красоту. Сейчас он думал не о них, он думал о лошади. Через полчаса можно будет послать через дорогу и справиться, не выиграла ли его лошадка.
– Отпусти меня, почему ты не сжалишься надо мной? – спросила девушка.
– А что я, по-твоему, собираюсь сделать?
В кафе вошли двое и остановились у стойки.
– Слушаю, сэр, – сказал бармен, приняв заказ.
– И ты не можешь простить меня? Когда все знаешь? – спросила девушка.
– Нет.
– По-твоему, все, что между нами было, все, что мы с тобой испытали, не научило нас понимать?
– Порока мерзостную харю, – с горечью сказал молодой человек, – та-та-та-та когда узришь. Потом что-то там еще и та-та в объятия заключишь. – Всех слов он не помнил. – Я не силен в цитатах.
– Почему же порок? – сказала она. – Невежливо так говорить.
– Извращение, – сказал он.
– Джеймс, – обратился к бармену один из вошедших. – Ты прекрасно выглядишь.
– Вы сами прекрасно выглядите, – сказал бармен.
– Старина Джеймс, – сказал другой. – Ты толстеешь, Джеймс.
– Так меня разносит, – сказал бармен, – страшное дело!
– Не забудь подлить коньяка, Джеймс, – сказал первый.
– Что вы, сэр, – сказал бармен. – Можете не сомневаться.
Двое у стойки посмотрели на тех двоих за столиком, потом опять на бармена. В этом направлении смотреть было спокойнее.
– Я тебя все-таки прошу не говорить таких слов, – сказала девушка. – Такие слова ни к чему.
– Как же прикажешь это называть?
– А никак не надо. Не надо давать этому название.
– Так это называется.
– Нет, – сказала она. – Мы слеплены из разных кусочков. Ты это знал. И пользовался этим, сколько хотел.
– Этого можешь не повторять.
– Я хочу, чтобы тебе было понятнее.
– Ну, хорошо, – сказал он. – Хорошо.
– Говоришь, хорошо, а думаешь, плохо. Да, я знаю. Это плохо. Но я вернусь к тебе. Я же сказала, что вернусь. Вот сейчас вернусь.
– Нет, не вернешься.
– Вернусь.
– Нет, не вернешься. Во всяком случае, не ко мне.
– Вот увидишь.
– Да, – сказал он. – В том-то и весь ужас. Очень может быть, что и вернешься.
– Конечно, вернусь.
– Тогда уходи.
– Правда? – Она не поверила ему, но голос у нее был радостный.
– Уходи. – Он сам не узнал своего голоса. Он смотрел на нее, на извилинку ее губ и на линию скул, на ее глаза и на то, как у нее были откинуты волосы со лба, и на кончик ее уха, и на шею.
– Нет, правда, можно? Какой ты милый, – сказала она. – Какой ты добрый.
– А когда вернешься, все мне подробно расскажешь. – Голос у него звучал странно. Он сам не узнал своего голоса. Она быстро взглянула на него. Что-то в нем устоялось.
– Ты хочешь, чтобы я ушла? – серьезно проговорила она.
– Да, – серьезно проговорил он. – Сейчас уходи. Сию же минуту. – Голос у него был чужой и во рту пересохло. – Немедленно, – сказал он.
Она встала и быстро пошла к двери. Она не
