вытягивают перистые хвосты, с большим боковым дрейфом сабельно выгибают хребты, словно придворные перед своим сюзереном. Золотая дорожка пролегла по глянцу воды. Где-то за спиной на лугу неуверенно заскрипел козодой.
Стемнело. Я забираюсь в палатку, быстро застегиваю за собой молнию, отсекая дорогу комарам, и зажигаю свечной огарок. Неяркий дрожащий круг света выделил уголок палатки, рюкзаки с моим бедным бесценным имуществом, стопку винных этикеток-открыток, которые я покрываю стремительными буквами протокириллицы, потому что огрубевшая, натруженная шкотами и веслом рука едва удерживает шариковую ручку. Просыпаясь по утрам после двух-трех дней гребли, я обнаруживаю, что мои пальцы пребывают в скрюченном положении, как у птицы. Этими птичьими грабками я выцарапываю у Волги один за другим ее километры, словно лапшу. Огарка хватает ровно на столько, чтоб успокоить совесть и закончить по-солдатски короткое письмо матери — последнее письмо на сегодня. Надписываю конверт уже при свете фонарика. Завтра эту тонкую пачку из трех-четырех конвертов, в каждый из которых вкладываю светло-шоколадное перышко волжской чайки, я брошу в почтовый ящик города Углича.
Углич
Ясное солнечное утро. На реке полный штиль, полнее не бывает. После завтрака и скорых сборов отчаливаю от берега, беру курс на дамбу Угличской ГЭС. Наконец лодка уткнулась носом в косые плиты, сдерживающие напор поднятой воды верхнего бьефа плотины. Скоро мне расскажут про эту плотину много чего — оказывается, она давно нуждается в основательном ремонте, время и паводки проделали над ней свою разрушительную работу, дамба течет, оплывает. Состояние плотины, сооруженной в 40-м году, оценивается как предаварийное.
Я выгружаю из лодки все свое барахло на бетонный уклон дамбы — до верхнего ее края метров десять. Словно муха по стенке, бегаю вверх-вниз по довольно крутому, градусов под сорок, уклону, поднимаю вещи к шоссе, проходящему по дамбе. Подошвы моих резиновых сапог, по счастью, хорошо помогают удерживать равновесие даже с изрядным грузом на спине. Все тем же старым казачьим способом — то за нос, то за корму — поднимаю наверх свой предельно облегченный шип. По шоссе проносятся машины, автобусы, по обочинам шагают люди. Переношу через дорогу вещи, а потом сговариваюсь с двумя прохожими крепкими пареньками и с их помощью переношу через дорогу лодку. По моей просьбе ребята великодушно сносят лодку на руках к нижнему урезу воды. До него — метров полста, пожалуй, я мог бы спустить лодку и по траве, обильно устилающей скат, но предпочитаю все же не рисковать лишний раз целостностью оболочки.
Хитрость моя срабатывает. Дело в том, что, когда мне приходится прибегать к помощи посторонних, я пускаю в ход свою «теорию малых дел»: сначала прошу их о малости (перенести лодку через дорогу), а уже потом, когда мы с неизбежностью сблизимся и, может быть, даже разговоримся о том о сем, я смело прошу о большем (донести лодку до воды, до которой может быть и полста, и все полтораста)... Я вынужден прибегать к этому легкому обману, чтоб сразу не отпугнуть человека — иногда единственного на этом месте в этот час. К чести волжан, в помощи мне ни разу не отказали.
Углич раскрыт Волге самым сердцем своим — кремлем на возвышенном правом берегу реки между ее маленьким притоком Шелковкой и ручьем Каменным.
Я правлю на яркую, нарядную, как печатный пряник, по выражению поэта, церковь царевича Дмитрия «на крови», венчающую кремлевский мыс. Построенная в 1692 году по указу Петра и Иоанна Алексеевичей, церковь — образец «узорочной» архитектуры конца XVII века, — стоит на том самом месте, где, по преданию, был убит царевич. Небольшой пятиглавый храм с шатровой колоколенкой, красные стены, на фоне которых выделяются белые пышно обработанные наличники, изразцовые вставки, белый карниз и закомары. Небесно-голубые маковки усеяны золочеными звездами. Эта живописная праздничность храма мало сообразуется с тем печальным событием, в память о котором он был сооружен.
Достигаю мыса и заплываю в небольшой залив, где размещается лодочная станция: большой дощатый сарай, моторные лодки и прогулочные шлюпки, водные велосипеды. Моя лодка принята под надежную охрану.
Закинув рюкзачок за спину, направляюсь в город.
Пройдя через набережный сквер, оказываюсь на центральной площади Углича, носящей сразу два названия: площадь Коммуны и площадь Успенская с пометкой — «бывшая». Площадь спланирована по принципу шестилучия, так распространенному на Волге, от нее веером расходятся неширокие уютные улицы. Перед зданием администрации высокие серебристые ели скрадывают фигуру каменного вождя с отведенной за спину рукой, прячущей — что? Ага — кепку. Старинное здание пожарного депо с каланчой — непременный атрибут любого уездного города XIX века. Одно-двухэтажные здания эпохи классицизма — так называемые угличские наугольные дома.
Заглядываю в книжный магазин: три-четыре тома классиков, Дюма во всех видах, малоразличимая ввиду своей однообразной избыточности массмакулатура. Случайно становлюсь свидетелем разговора: девушка, прочитавшая объявление на двери, что магазину требуется уборщица, интересуется зарплатой. Зарплата смехотворна, равняется стоимости шести буклетов с видами города Углича. Девушка в видимом смятении покидает магазин.
Каменная палата князя Андрея Большого на территории кремля — одна из самых древних сохранившихся гражданских построек в Центральной России. В 1584 году во дворце поселилась жена Ивана Грозного Мария Нагая с царевичем Дмитрием. Полы застланы чугунными плитами, нагревавшимися от дымоходов калориферных печей. Душегрейки, сарафаны, дворянские камзолы. Подлинные носилы и рака, в которых 28 мая — 3 июня 1606 года святые мощи царевича Дмитрия были перевезены из Углича в Москву с целью доказать москвичам, прослышавшим о Лжедмитрии, что царевич мертв, — грубый деревянный короб с ручками, обитый полуистлевшей восточной парчой.
Изящный крест XVII века из слоновой кости со следами удара ляшской сабли. С ним настоятель Покровского монастыря игумен Антоний во главе процессии монахов и горожан вышел из ворот монастыря к польским интервентам, осаждавшим обитель в 1611 году. Настоятель был зарублен на месте, один из ударов сабли пришелся на крест, которым настоятель пытался образумить захватчиков.
В углу храма царевича Дмитрия «на крови» в деревянной раме висит знаменитый ссыльный колокол. Его можно потрогать, пощелкать по холодному металлу ногтем, а то и ударить в било, прислушиваясь к тихому, едва слышимому гулу, далекому отзвуку того кровавого набата, возвестившего начало великой смуты, поставившей Русь на грань ее существования...
Учиненная над набатным колоколом расправа и по сей день поражает каким-то магическим чином и ладом, похожим на волхование. Вот этот перечень заклинательных мер, призванных заговорить пролитую кровь царевича, не допустить смуты: колокол у Спаса сбросить наземь, бить плетьми прилюдно, лишить и языка, и одной проушины, чтоб никогда уже не висел
