За углом коридора бубнили теперь уже два мужских голоса: Горыныча и Пашки, но я решила, что ни к чему прислушиваться не стану, а наконец душевно отдохну и расслаблюсь по-настоящему.
Мелодии на диске действительно были очень красивыми. Нежными, но не грустными. Я бы сказала – жизнеутверждающими. Возможно, под их воздействием я и утвердилась в намерении отомстить Воронцову за все и за всех: за себя, Анжелку, Дашку и за всех его Ленусек с Натуськами скопом. Ну, погоди, Горыныч! Нашлась и на тебя… Горгоновна!
Ирма Елошвили явилась на работу похудевшая, еще больше почерневшая и в темных очках. Первым делом она сказала мне:
– Я слышала, что ты, Наденька, – она впервые обратилась ко мне на «ты», – разгребла почти всю мою работу.
– Ты, Ирма, – я посчитала, что тоже могу обращаться к ней по-дружески, – очень хорошо меня всему научила. Я даже не ожидала, что смогу!
– Спасибо, – как-то невесело улыбнулась она, и возле ее губ собралось гораздо больше морщинок, чем раньше.
– Алексей Ильич сказал, что Реваз нашелся… – полуспросила, если можно так выразиться, я.
Губы Ирмы опять дрогнули, но не улыбнулись. Из-под очков на щеку выползла крошечная слезинка.
– Что… разве нет? – испугалась я, потому что не могла даже представить, что сделалось бы со мной, если бы вдруг пропал мой Димка. Не в Москву на учебу, а в неизвестном направлении.
– Нашелся… только… – кивнула Ирма, и голова ее упала прямо на клавиатуру компьютера. На экран выскочила поразительная галиматья. Очки Ирмы соскочили на пол, и я увидела на ее лице черные круги, в которых тонули глаза, превратившиеся в узкие щелки между опухшими веками.
Женщину заколотили беззвучные рыдания. Я силой подняла ее за обе руки со стула и почти волоком потащила в комнату отдыха, закрывая собой от сотрудников и от Анжелки, которая у своего стола разбирала счета.
В комнате отдыха Ирма тяжело упала в кресло, закрыв лицо руками. Я, устроившись напротив, молчала. Женщине надо было прийти в себя. Минут десять потребовалось на то, чтобы ее плечи перестали вздрагивать. Наконец Ирма отняла ладони от лица и сказала:
– Прости меня, Наденька… Я совсем никакая. Думала, что сегодня уже смогу работать, но не знаю… Всю трясет… – она болезненно скривилась и зябко повела плечами.
Я не знала, что сказать. Мне очень хотелось узнать, что с ее сыном, но я боялась спросить. Но, видимо, Ирме самой хотелось выговориться, потому что она начала рассказывать и без моих вопросов:
– Ревазик действительно нашелся. Он у матери Шота, в Кутаиси. А Шота – это мой бывший муж… и настоящий одновременно. Он отказался дать мне развод. У грузин это вообще… – она безнадежно махнула рукой, – а уж в его семье «такого позора никогда и ни за что быть не должно!».
Я поняла, что она цитирует слова кого-то из клана Шота, и осторожно спросила:
– Ну… они… в смысле, бабушка… и другие… ведь неплохо относятся к Ревазу?
– Все родственники Шота его обожают.
– Значит, для мальчика… все-таки ничего страшного пока нет?
– Нет… но я вряд ли когда-нибудь теперь его увижу… – прошептала Ирма, и из глаз ее опять посыпались слезы.
– Неужели ничего нельзя сделать? – ужаснулась я.
– Шота не отдаст сына преступной матери… И закон всегда будет на его стороне…
– Преступной? Что за ерунда, Ирма?
– Не ерунда… Ты не могла не заметить… ты все время была очень внимательна…
Я боялась вздохнуть, потому что уже поняла, что она сейчас скажет, и она действительно сказала именно это:
– Ты видела, что я и Алексей… В общем, я люблю его. Я влюбилась сразу, как только пришла наниматься в фирму на работу. Он показался мне таким необычным. Красив, как настоящий горец, но внутренне совсем не похож на наших… Все другое: он мягче, терпимее, нежнее… Я боролась с собой, сколько могла, но любовь оказалась сильнее. Мой муж… Шота… он хороший человек. Мне всегда казалось, что у нас все в порядке, крепкая дружная семья и вообще… Но я не знала, Надя, что бывает любовь! Читала, конечно, романы, но воспринимала все эти романтические страсти не более как литературные экзерсисы. Наши с Шота родители давно сговорились, что мы поженимся. Мы с ним вместе учились здесь, в Санкт-Петербурге, в институте, а когда закончили, сразу поженились, как запланировала наша родня. Я не знаю, любил ли меня мой муж. Он никогда про это не говорил. А сейчас он меня ненавидит! Говорит, что я предала и опозорила и его, и его семью, и, главное, собственного сына!
– А как… – начала я и замолчала, потому что не была уверена, что имею право на вопросы.
– Ты хочешь спросить, как он узнал?
– Ну… да…
– Я сама ему сказала, когда… когда Алексей ответил на мою любовь. Шота озверел. Я видела, что ему хотелось меня удушить, но он сдержался, потому что боялся позора. Муж предлагал мне забыть Шаманаева, и тогда он, дескать, постарается меня простить. Главное, чтобы никто ничего не узнал. Но я не могла… Тогда он сказал, что сожжет агентство. Я знала, что он смог бы это сделать в ослеплении… как говорят, в состоянии аффекта… Его бы посадили… Я не могла допустить, чтобы он пострадал из-за меня. Шота ни в чем не виноват! Виновата только я… одна… И я попросила его, чтобы он… в общем, чтобы он как-нибудь расквитался со мной, а не с Алексеем…
– И он забрал сына?
– И он забрал сына… Понимаешь, получается, что Шота сделал так, как я его сама попросила. – Из глаз Ирмы опять посыпались мелкие слезинки.
– Он жесток, твой Шота, – ответила я. – Слишком жесток.
– Не знаю… Он мужчина, а мужчины другие… У них свои понятия о чести, добре, зле и жестокости, особенно у грузин. Шота наверняка считает, что поступил правильно. Ребенку не место рядом с преступной женщиной. Ребенок должен расти в чистоте…
– А что Шаманаев?
– Он не может мне помочь. Он вообще ничего не может.
– Знаешь, он не производит впечатления немощного и убогого!
– Просто у него и своих проблем хватает.
– Он любит тебя, Ирма? – спросила я и, кажется, вообще перестала дышать.
– Не знаю… – горько ответила она, а я вместо радости по этому поводу неожиданно для себя разозлилась на Шамана.
Да-а-а, как сказала Ирма, мужчины – они другие. У них свои понятия о чести… и вообще обо всем… Черта с два! Они – мужчины – не другие. Они просто гады и сволочи! Женщина всем пожертвовала для Шаманаева, а он так и не предоставил ей доказательств своей любви. Подлец! И, может быть, даже трус! Я немедленно хотела довести это до Ирминого сознания, но в дверь просунулась голова Бориса Иваныча, одного из страстотерпцев.
– Ну вот, я так и знал, что вы тут кукуете! – сказала голова. – Ой, глядите, девки, Алекс прикроет эту комнату психологической разгрузки, если вы тут по два часа перекуривать будете!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
