И это одна из причин, почему мы воспитываем, воспитываем, а ребенок после нашего воспитания не улучшается, и поведение его ухудшается. Мы своими авторитарными методами, не оставляющими ребенку места для самоутверждения, сами порождаем его плохое поведение.
Чувство вины
— Мой пятилетний сын вернулся от бабушки, у которой ему пришлось гостить неделю — мы с мужем уезжали в отпуск, — начала свой рассказ одна из участниц тренинга. — Вернулся притихший какой-то, грустный, что ли. Я даже встревожилась — не заболел ли. Мы сели ужинать, и он, садясь за стол, уронил вилку. Он поднял ее, положил на стол — посмотрел на меня, на мужа каким-то странным взглядом, в котором был и страх, и волнение — не могу найти подходящего слова, но такой чудной у него был взгляд, и сказал:
— Я виноват…
Я даже опешила от этого, просто по голове погладила, дала другую вилку, и мы стали ужинать. Чуть позже, когда я занималась какими-то делами на кухне, сын подошел ко мне и сказал, опять с той же интонацией (пришибленности какой-то?):
— Мама, я виноват, я хотел книжку взять, а коробка с карандашами упала, и все карандаши рассыпались под стеллаж… — Он говорил это, не поднимая глаз, со слезами в голосе, еще чуть-чуть и заплачет.
— Ну, уронил ты коробку и уронил, велика печаль! — сказала я. — Чего ты так расстраиваешься? Пойдем, поднимем твои карандаши, поставим на место коробку — и все дела!
Чуть позже я зашла в его комнату — он сидел на полу, на ковре и вырезал что-то из бумаги. Рядом с ним была горка обрезков. При моем появлении он вскочил и сказал опять как-то обреченно:
— Мам, я знаю, я виноват, что нарезал, но я уберу.
Тут уже я не стерпела.
— Ну почему же ты виноват? — спросила я удивленно. — Ты просто нарезал бумагу, которую сам и уберешь. В чем твоя вина?
— Не знаю, — ответил сын. — Но если я это сделал — я виноват. Я виноват, — сказал он, как бы убеждая меня. — Бабушка мне все время говорила, что я виноват…
Мне все стало понятным. Бабушка славно «потрудилась» над внуком, за неделю внушив ему чувство вины за все, что он делал. Всего неделя — и ребенок сам на себя не похож. Ходит поникший, меня именно это в нем больше всего и поразило, как будто его нагрузили чем-то, и он под тяжестью этого даже голову поднять не может. А его и нагрузили — он все время был плохим и виноватым…
Действительно, чувство вины — это очень тяжелое чувство, тяжелое в самом прямом смысле слова, с этим согласятся все, потому что все его переживали. Это груз, который давит. Это ощущение такой тяжести на сердце. Это тяжелая от мыслей голова, которая не может думать конструктивно.
В этом состоянии тяжело жить, потому что оно давит на тебя. И зачем же жить в таком состоянии? И каково в этом состоянии маленькому ребенку? Каково в этом состоянии подростку, который в силу своих возрастных особенностей и так имеет кучу терзаний или сомнений по поводу своей личности?
Но наши дети так часто живут в этом тяжелом, гнетущем чувстве вины. Некоторые дети, чьи родители тщательно, постоянно их «воспитывают», живут в этом состоянии постоянно. В постоянной тяжести осознания, что ты — плохой, что ты виноват, что ты не так сделал, не так поступил. Согласись — это тяжелое и жестокое испытание!
Мало того, чувство вины приводит к еще одному очень тяжелому последствию для личности человека, испытывающего эти чувства. Оно вызывает неосознанное желание быть наказанным, получить наказание. Оно запускает неосознанные программы, приводящие к поступкам и действиям, требующим наказания.
Испытывая чувство вины за что-то, человек как бы сам хочет себя за это наказать. И неосознанно совершает поступок, вызывающий наказание, или боль, или болезнь.
И получается замкнутый круг, или спираль, когда ребенок, живущий с чувством вины, неосознанно совершает поступки, вызывающие наказание, а за ним — новый виток чувства вины. А за ним — новое неосознанное желание быть наказанным. И опять плохой поступок. И он не становится лучше в этом постоянно «ухудшающемся» поведении. И сколько за свою жизнь жалоб от родителей я слышала: «Мы его воспитываем, воспитываем, но его поведение становится все хуже и хуже!»
Чувство вины — деструктивное чувство, потому что не дает сил к переменам, а возвращает к ощущению «плохости», способствует падению самооценки, веры в себя. И это тот побочный «результат», который мы имеем как следствие нашего воспитания.
Думаю, поняв вред уже одного этого побочного эффекта, этого «довеска» к нашим результатам — мы должны остановиться и пересмотреть свои отношения с ребенком, способы и методы нашего воздействия на него. Потому что в действительности никто из нас не желает таких переживаний и состояний своему ребенку. Мы же любим его! И — я уверена в этом! — можем обходиться в воспитании без таких последствий и «довесков»!
Закрытость
Однажды, когда я вернулась домой после долгого отсутствия, я пошла вечером в детский сад, чтобы забрать внука. Я знала от дочери, что он находился в другой группе: было лето, и детей, оставшихся в саду, соединили в несколько разновозрастных групп. И дочь в телефонных разговорах со мной сетовала, что ребенок, который всегда ходил в сад с удовольствием, теперь каждое утро капризничает, не хочет идти в сад, говоря, что ему там не нравится.
Я нашла детей на участке, с радостью увидела внука, которого так давно не видела. Позвала его. Он, увидев меня, к моему удивлению не побежал ко мне, как делал всегда при встрече, не бросился обнимать меня, а так и остался стоять на месте, как чужой.
— Иди скорее ко мне, мой дорогой! — опять позвала я.
И он пошел, пошел, как солдатик. «Как замороженный», — подумала я. На его лице не было радости. Он был каким-то «окаменевшим» — и странно это было наблюдать у всегда такого активного, живого и естественного мальчика.
— Да что с тобой? — спросила я, наклонившись к нему.
— Ничего, — чинно и холодно ответил он, и я, взяв его за руку, повела, так и не придя в себя от изумления. Мы прошли несколько метров — он так и шел рядом, как замороженный. «Как Кай, в сердце которого попала льдинка», — мелькнуло у меня в голове. Я была дальше просто не в состоянии оставлять все, как есть.
Я остановилась, присела, обняла ребенка и сказала горячо:
— Ну что с тобой, дорогой? Это же я, Маруся! Я приехала к тебе! Я так по тебе соскучилась! — и я прижала его к себе, крепко обняла его, начала целовать. И он как будто оттаял в моих руках. Я почувствовала его отклик, глубокий вздох.
— Маруся! — сказал он, и я почувствовала чувство радости в том, как он произнес мое имя.
И уже он обнял меня, прижался ко мне. Стал тем живым мальчиком, которого я знала.
Я взяла его за руку и пошла по дорожке сада. Потом остановилась и посмотрела на играющих детей, от которых я только что увела внука.
Несколько «взрослых» пяти-шестилетних детей, стоя отдельной стайкой — смеялись над малышом трех-четырех лет. Они делали это так жестоко, как могут делать дети, нуждающиеся в самоутверждении. И делали это вместе, поочередно прерывая друг друга, что создавало еще большую жестокость:
— Да он маленький… А одет-то посмотрите — шорты, как у малыша… Ха-ха-ха, посмотрите, на кого он похож… Он еще, небось, и писается…
— И какается — добавил кто-то.
Последняя фраза вызвала дружный хохот у «больших». А «малыш» весь скукожился, сжался.
И я поняла, почему забрала внука в таком состоянии. Он в этой группе тоже был «малышом». И ему тоже досталось от добрых «взрослых» детей, избравших малышей для своего самоутверждения. И те естественные защитные механизмы, которые работают в психике ребенка, просто выключили его чувства, закрыли его от негативных внешних воздействий. Он действительно окаменел, ожесточился, чтобы не быть в этой ситуации насмешек, не переживать боль и унижение.
Но именно так устроены все дети. Живя в состоянии непринятия, критики, нотаций — ребенок начинает неосознанно закрываться, чтобы не переживать эти чувства. Становится неслышащим, закрытым, холодным, отстраненным.
Я видела такого закрытого ребенка в детском саду. Мама, замотанная и торопливая, просто втолкнула девочку в группу и умчалась на работу. И ребенок, уже опоздавший и не умеющий переодеваться быстро, получил на себя град упреков воспитателей. И досталось ей и за себя, и за безответственную маму, которая никогда вовремя ребенка в сад не приведет, и за то, что девочка ни к чему не приучена. И все это говорилось при девочке, которая с совершенно невозмутимым видом, как глухая, все так же медленно продолжала переодеваться, чтобы войти в группу.
— Нет, вы посмотрите на нее — как об стенку горох! Ведь ей все равно, что старшие люди о ней говорят! — патетически воскликнула воспитательница.
А девочке, действительно, было «как об стенку горох». И это было замечательно, иначе бы психика ребенка давно бы дала сбой, болезнь, невротизм под нажимом такого вот «любящего» отношения.
