– Как же вы ошибаетесь. Я никогда еще не была в Кандии, и никто меня там не ждет.
– Так почему же вы решили отправиться на этот пиратский остров?
– Я уже сказала вам. У меня там дела. И кроме того я решила, что это замечательный способ заставить короля позабыть обо мне.
– Он вас не забудет! Вы не из тех женщин, которых легко забывают. – Голос де Вивонна прерывался, горло его сжималось.
– Говорю вам, он меня забудет. С глаз долой, из сердца вон. Разве все вы, мужчины, не так устроены? Он с удовольствием вернется к своей Монтеспан, надежному и неистощимому источнику наслаждений, и порадуется, что остался с ней навсегда, что все налажено. Он человек не сложный и не сентиментальный.
Де Вивонн не мог удержаться от возражения:
– Как вы, женщины, зло говорите друг о друге.
– Поверьте мне, король будет вам только благодарен, если узнает когда-нибудь о вашем участии, за то, что вы помогли ему избавиться от безысходного увлечения. Он избавляется от необходимости вести себя, как тиран, и бросить меня в темницу. А когда я вернусь, время пройдет. Он сам посмеется над тем, как гневался. Ну, а Атенаис сумеет подчеркнуть значение услуги, вами оказанной, то, что вы помогли скрыться нежелательной особе.
– А если король не забудет вас?
– Ну, что ж. Успеем еще подумать об этом. Может быть, я поразмыслю и признаю свою ошибку. Может быть, постоянство короля тронет меня. Я упаду в его объятия, стану его фавориткой и… вас я, конечно, не забуду. Понимаете ли, господин придворный, что, оказав мне помощь, вы обеспечиваете себе будущее, можете выиграть и там, и здесь.
Последнюю фразу она произнесла с чуть презрительной интонацией. Задетый за живое адмирал покраснел до корней волос и бросил надменно:
– Вы считаете меня приспешником, лакеем?
– Никогда так не думала.
– Не в этом дело, – продолжал он сурово. – Вы слишком легко забыли, сударыня, что я начальник эскадры, что королевский флот отплывает завтра с военной миссией и, следовательно, нас ждут опасности. Я должен охранять именем короля Франции порядок в этом средиземноморском кавардаке. И у меня есть строжайшие инструкции: не брать никаких пассажиров, ну, а о пассажирках вообще нечего говорить.
– Господин де Вивонн…
– Нет! – рявкнул адмирал. – Постарайтесь понять: в море я командую и знаю, что полагается делать. Переход через Средиземное море – это не прогулка. Я сознаю важность того, что мне поручено, и убежден, что сам король на моем месте говорил бы и поступал так же, как я.
– Вы убеждены?.. А я полагаю, напротив, что король не отказался бы от того, что я вам предлагаю.
Она говорила серьезно. Де Вивонн снова вспыхнул, потом побледнел, опять покраснел, кровь стучала у него в висках. С мучительным недоумением он смотрел на Анжелику, и в эту бесконечную минуту вся его жизнь, как ему казалось, сосредоточилась на едва заметном колыхании ее груди в кружевном декольте пеньюара.
Это было настолько невероятно! Мадам дю Плесси слыла надменной, не поддающейся никаким мольбам, да и сама признавала себя капризной. Его душа придворного никак не могла поверить, что ему предлагалось то, в чем отказывали королю.
Губы у него опять пересохли, он проглотил еще стакан вина и бережно закрыл шкафчик.
– Давайте объяснимся…
– Но… Мне казалось, и так все ясно между нами, – Анжелика с легкой усмешкой посмотрела ему прямо в глаза.
Очарованный, он упал на колени подле дивана. Его руки охватили ее стройную талию. Он склонил голову – в порыве преклонения и страсти одновременно – и припал губами к атласной коже, там, где раздваивались груди вдыхая волшебный аромат, таившийся там в тени, аромат Анжелики.
Она не отпрянула, лишь шевельнулась чуть заметно и прикрыла своими чудесными веками то, что вспыхнуло в ее взгляде.
Потом он ощутил, как она выгнулась, отдаваясь его ласкам. Его охватило безумие, отчаянное стремление овладеть этим душистым, упругим, крепким и в то же время хрупким, как фарфор, телом. Его губы жадно покрывали поцелуями ее кожу; привстав, он дотянулся до прелестной округлости плеча, потом до неожиданно теплой ямочки у шеи и чуть не потерял сознание от восторга.
Рука Анжелики потянулась к нему, прижала к себе его голову, а пальцы ее легли на его щеку, так что он должен был направить на нее взгляд.
Ее изумрудные глаза чуть потемнели, стали цвета морской воды, они прямо упирались в неподатливые синие мортемаровские глаза, на этот раз потерпевшие поражение. Де Вивонн едва успел подумать, что в жизни не встречал подобной женщины, не испытывал такого пронзительного наслаждения.
– Вы возьмете меня на Кандию? – спросила она.
– Я думаю… Я думаю, что не могу не взять, – хрипло проговорил адмирал.
Глава 8
Анжелике потребовалось все ее искусство, чтобы привязать к себе столь пресыщенного прожигателя жизни, который не мог удовлетвориться пассивным подчинением. Она то была спокойна, то смеялась, то вдруг – словно встревожившись и застеснявшись, – отталкивала его, от новых его попыток увертывалась, и ему приходилось умолять ее, униженно просить и, наконец, умирая от нетерпения, добиваться своего.
– Как мы себя ведем?.. Это же неблагоразумно.
– А с какой стати нам держаться благоразумно?
– Не знаю… Только… ведь вчера мы почти не были знакомы.
– Не правда. Я всегда восхищался вами, обожал вас молча.
– Ну, а я, должна признаться, считала вас просто забавным. Сегодня я вас увидала словно впервые. Вы гораздо… гораздо более способны внушать смятение, чем я раньше думала. Мне даже немножко страшно.
– Страшно?
– Мортемары так жестоки! О них столько рассказывают.
– Чепуха!.. Забудьте обо всех опасениях… Милая!..
– Нет… Ох, господин герцог, дайте же мне вздохнуть, прошу вас. Послушайте же. Я придерживаюсь того принципа, что некоторые вещи можно позволять только очень, очень давнему любовнику.
– Вы очаровательны! Но я сумею заставить вас пересмотреть свои принципы… Вы думаете, это мне не по силам?
– Может быть… Теперь я уже не знаю.
Они страстно перешептывались в полумраке – последняя свеча уже догорала, и Анжелика полностью отдалась страшной и сладкой игре, непритворно дрожа в крепких руках, гнувших ее и подчинявших. Свечка вспыхнула последний раз, и наступившая темнота обволокла Анжелику, делая ее добровольной участницей всего, что творилось под покровом этой тьмы. И Анжелика слепо и покорно соскользнула в пучину сладострастия, вечно новую и неожиданную для нее. Она забыла обо всем, от всего сердца предалась дерзкой и счастливой борьбе, и вздохи, жалобы, признания, вырывавшиеся у нее, были искренни и волнующи.
