— Так и есть. Я застал синьору Камиллу, когда она зашивала его в подол своей нижней рубашки.
Глаза Изабеллы сузились.
— Значит, она пыталась его украсть.
— Я его не крала! — Камилла отшатнулась от поддерживавших ее рук и сделала шаг вперед. Нужно отдать ей должное в том, что она была достаточно смела и совершенно не глупа. Она не могла сделать подобающий реверанс, поскольку была одета в не завязанную толком ночную сорочку, но неловко подогнула колени и качнула головой. — Эта вещь принадлежит мне, ваша светлость, это дар вашего отца.
— А те драгоценные камни, что ваша служанка срезала с красной юбки в другой комнате? Это тоже ваше?
— Да, ваша светлость.
Великий герцог подошел к открытому сундуку, уронил в него ожерелье и выудил оттуда шкатулку из резного полированного сандалового дерева. Откинул крышку. И снова вернулся в детство, в покои матери, где он стоял, вытянувшись по струнке, рядом с ней, в то время пока старый Бронзино[29] рисовал их портрет. Две нитки огромных жемчужин, которые были на ней, одна с драгоценным камнем, большим квадратным желтым бриллиантом, в золотом обрамлении, с покачивающейся жемчужиной в форме слезы. Тот же самый драгоценный камень, тот же дымчатый желтый бриллиант…
Он вытащил подвеску из шкатулки и поднял ее.
— А это? — голос его звучал опасно мягко.
— Я подарю это вам, ваша светлость, — произнесла Камилла. От страха она побледнела, но по-прежнему вела себя вызывающе. — Именно эту вещь, в память о вашей матери, великой герцогине.
Тут, безо всякого предупреждения, великий герцог отвел руку назад и наотмашь ударил Камиллу по губам с такой силой, что сбил ее с ног. Служанки вскрикнули. Одна из них попыталась бежать, но дон Пьетро поймал ее за руку, схватил за волосы другой рукой и повернул голову в сторону, как крестьянки сворачивают шею курицам. Послышался хруст. Женщина рухнула на пол, как сломанная кукла; глаза ее слепо глядели в никуда.
Изабелла и Дианора крепче прижались друг к другу. Изабелла приобняла свою молодую кузину, словно пытаясь защитить.
Дон Пьетро захихикал.
— Хочешь, чтобы я всех тут прикончил, мой дорогой брат? — спросил он. — Как минимум, я совсем не прочь свернуть шею синьоре Камилле.
— Не сейчас, — великий герцог поднял руку. Кто-кто, но младший брат точно под его контролем. — Пойди найди священника для этой. И, раз уже мы заговорили о священниках, где кардинал? Он уже вернулся из Рима, чтобы быть у ложа нашего отца, но до сих пор не приступил к своим обязанностям.
— Он во дворце Питти, молится вместе с принцессой Иоанной, — ответила Изабелла. Кардинал был еще одним из оставшихся в живых их братьев, Фердинандо де Медичи, который был отдан в лоно церкви с тринадцатилетнего возраста. — То есть я хотела сказать, с ее светлостью великой герцогиней Иоанной. Набожность и общее горе сблизили их.
— Не сомневаюсь, — промолвил великий герцог. Ситуация осложнялась тем, что, пока Иоанне не удалось родить сына, Фердинандо считался наследником титула. Можно было подумать, что они станут по этой причине заклятыми врагами, но этого не случилось. Иоанна была такой набожной, что красная тиара Фердинандо просто ослепляла ее воображение. — Синьора Камилла, оденьтесь, как подобает, в самое простое платье. Ваши служанки могут помочь вам. Я выбрал место, где вы уединитесь, чтобы предаваться трауру.
— Вы не посмеете отправить меня в монастырь, — заявила она. На лице ее виднелась большая красная отметина, в уголке губ притаилось пятнышко крови, а глаза ее бегали, переводя взгляд с пасынка на тело лежащей на полу служанки и обратно. — Мне все равно, как вы себя называете, Франческо, принцем или великим герцогом, или же повелителем мира. Вы не мой повелитель, и я не стану вам подчиняться. Это мой дом, и я останусь здесь сколько пожелаю.
— Синьора, вилла ди Кастелло принадлежала Медичи со времен Лоренцо Великолепного. Вы могли считать это своим домом, пока был жив мой отец, но больше этому не бывать.
— Думаете? — Камилла начала впадать в бешенство от злости и страха. — У меня есть документы. Мне принадлежат не только драгоценности, но и вилла ди Кастелло. Убирайтесь! Убирайтесь отсюда все! Оставьте меня одну.
Великий герцог подал знак стражникам. Те подошлии взяли Камиллу под руки. Оставшиеся две служанки, с распахнутыми от ужаса глазами, стояли как вкопанные.
— Сопроводите ее в монастырь Сантиссима-Аннунциата[30], — приказал великий герцог. — Если она не желает переодеваться, пусть идет в ночной сорочке — монахини разденут ее, а затем оденут как послушницу. Пусть запрут ее в келье и не будут давать ничего, кроме хлеба и воды.
— Сантиссима-Аннунциата… — начала Камилла. — Нет! Это же равносильно самой смерти! Я не хочу прожить остаток своих дней в монастыре! Я не пойду! У меня есть документы — они в руках моего адвоката, и он покажет вам, он докажет, что вилла и драгоценности — мои!
— Заберите и четверых оставшихся ее служанок, этих двух и двух в прихожей. Посмотрим, в чем они признаются, когда попробуют посидеть в кельях монастыря на протяжении нескольких недель.
Женщины беспрекословно подчинились, безропотно переступив через тело своей мертвой компаньонки. Камилла Мартелли вела себя не так тихо. Она кричала, дралась со стражниками, пиналась, царапалась и кусалась, пока им не пришлось связать ее по рукам и ногам и вынести из покоев.
Когда ее крики и проклятия стихли вдали, великий герцог мимоходом положил желтый бриллиант обратно в шкатулку и закрыл крышку.
— Вилла ди Кастелло должна быть немедленно опечатана, — сказал он. — Завтра я пошлю секретарей провести опись драгоценностей и мебели.
— А как насчет документов, о которых: она все время твердила? — настойчиво спросила Изабелла. Она жаждала прибрать к рукам драгоценности матери.
— Я выясню имя ее адвоката, и мои законники с ним разберутся.
Вернулся дон Пьетро со священником. Увидев тело фрейлины, тот опустился на колени и принялся перебирать четки, читая отпущение грехов.
— Я не могу поверить, чтобы он мог так поступить, — сказала Изабелла. — Я имею в виду нашего отца. Он мог отдать этой женщине любой другой дворец, но только не виллу ди Кастелло. Он не посмел бы отдать ей драгоценности нашей матери.
— Она свела его с ума, — сказал великий герцог, — особенно в последние месяцы. Неважно. Спустя несколько недель в монашеской келье, постясь и ежедневно пробуя хлыст, которым монахини истязают свою плоть, она будет счастлива подписать любые бумаги, которые я ей дам.
