Полагаю, моему читателю не так уж интересен тот факт, что к одиннадцати годам ребенок достигает такого уровня развития, что уже вполне может понять, хотя бы и в самом общем приближении, сущность абстрактной формулы. Но смотрите шире! Если ребенок научился пользоваться элементарной алгебраической формулой, это значит, что он научился экстраполировать общие правила на частные случаи. Конечно, он делает это еще не слишком ловко и, предпочитая жить по старинке, не слишком часто. Но теперь у родителей наступила счастливая пора — они могут заняться педагогикой в том виде, в котором они себе это представляли, когда их ребенок только обнаружился во чреве матери!
Те пространные объяснения «законов жизни», которыми родители обычно пичкают своего ребенка начиная с месячного возраста, в принципе и при хорошей «артподготовке» могут быть им по-настоящему поняты только в возрасте одиннадцати лет. Он не только послушает их с умным видом, но даже, возможно, и применит в своей жизни. Если, конечно, родители так преподнесут ребенку эти свои знания о жизни, что он захочет этим правилам следовать. Тут многое, знаете ли, зависит от формы подачи…
Очень важно, чтобы главные вещи в своей жизни ваш ребенок услышал именно в этом возрасте — в десять, в одиннадцать лет. А многие родители к этому времени уже выдыхаются. На протяжении первого десятилетия они безуспешно рассказывают своему ребенку, как нужно жить и почему это правильно, хотя он еще не в силах понять эту премудрость. Когда же это, действительно, пора говорить, педагогический задор родителей уже, как правило, находится ниже плинтуса. Они не верят ни в себя как в талантливых учителей, ни в ребенка как в талантливого ученика. Дело пущено на самотек, а в результате ребенок услышит «главные вещи» там, где он их услышит. Подчас получается, что эти главные вещи он воспринимает от людей, которые, в ряде случаев, не говорят ему ничего хорошего, и «главным» для ребенка становится совсем не то, что хотелось бы. Так, может, поберечь педагогическое красноречие до этого момента? Рассказывать, конечно, можно и раньше, но вот ждать понимания раньше одиннадцати лет — это наивно и неправильно.
Товарищи воспитывают гораздо лучше, чем родители, ибо им не свойственна жалость.
Андре Моруа
Не видишь?.. Мы думаем!
Если ребенку меньше десяти лет, психотерапевт думает не столько о том, как «лечить» самого ребенка, сколько о том, что сказать родителям. В этом возрасте ребенок все еще живет в предлагаемых обстоятельствах, а эти «обстоятельства» — и есть его родители. Именно они, по большей части, и создают то «электромагнитное поле», в котором, как электрон, двигается ребенок. Самостоятельно изменить свое отношение к обстоятельствам внешней среды ребенок пока еще не в состоянии. Только после одиннадцати-двенадцати лет психотерапевтическая консультация ребенка может быть более-менее успешной. Но и то, успех ее будет напрямую зависеть от того, насколько ясные и четкие инструкции получит ребенок. Ожидать, что он начнет по-настоящему серьезно осмыслять себя и свое поведение, до четырнадцати-пятнадцати лет вряд ли стоит. Чтобы психотерапевтическая консультация не была бессмысленной и бесполезной, ребенок должен уметь не просто рассуждать о жизни, но и менять свое представление о жизни (соответствующую «картинку» внутри своей головы) с учетом критической информации. А выделывать эти «фокусы» он начнет только с одиннадцати лет, а получаться они у него будут толком лишь после четырнадцати.
С одиннадцати и до четырнадцати лет мышление ребенка развивается в направлении увеличения его способности к абстрактному суждению. Ребенок учится вырываться из пут конкретных обстоятельств, которые все еще продолжают его засасывать, и смотреть на происходящее «со стороны», «сверху». Когда мы говорим семилетке: «Не дерись!», он отвечает:
«А он первый начал!» Мы пытаемся сказать, что, мол, не важно, кто первым начал, а важно, кто первым закончил, потому как тот, кто закончил драться первым, тот и умнее. Понятно, что, пока мы произносим эту свою пламенную речь, противники, если они еще находятся в зоне взаимной досягаемости, уже успевают обменяться следующей серией ударов. И немудрено: ведь теория пока ребенку не понятна (она звучит для него, извините, как детский лепет), а конкретная ситуация держит, и ему — нашему ребенку — просто не переключиться, он весь, с головой, ногами и ушами, в этой драке, переживает чувство обиды, несправедливости, злости.
К одиннадцати годам понятия приобретают в сознании ребенка определенный «удельный вес». Теперь они имеют сущностный признак, а значит, ими можно оперировать, опираться на них. Теперь фраза: «Не важно, кто первым начал…» — постепенно обретает для ребенка свое истинное значение. Когда ты понимаешь, что «умнее» — это высокая и качественная оценка человеческих достоинств, ты вполне можешь отказаться от очередной контратаки, компенсировав полученный пинок противника возросшей самооценкой. И в этом, возможно, сама суть абстрактного мышления.
Обычно, когда пытаются пояснить способность ребенка к абстракции, то приводят следующий пример — мол, ребенок уже вполне может решить такую задачку: «Что больше — С или X, если X = А + В, но А = С?» Не зная конкретных значений ни «X», ни «С», он вполне способен дать правильный ответ.
Дети всего внимательнее слушают тогда, когда говорят не с ними.
Элеонора Рузвельт
Но мне кажется, что этот пример недостаточно показательный. Куда важнее понять другое: абстрактное мышление позволяет ребенку думать о себе как о «С» или о «X», то есть анализировать и оценивать собственное поведение. И это очень важный момент, который родителям никак нельзя пропустить. Когда у ребенка формируется такая способность, нужно помочь ему использовать эту, новую для него, способность во благо.
Рефлексировать свое собственное поведение — то есть замечать его, анализировать, адекватно оценивать, понимать его последствия — это сложнейший навык. Раньше «хорошее поведение» ребенка было лишь следствием принятых им на вооружение правил, все держалось на словах «надо» и «должен». Но теперь он сам, да и сама его жизнь необычайно усложнились, а потому это его «хорошее поведение» должно найти какие-то более серьезные, более веские, внутренние основания.
Способность к абстрактному, а в каком-то смысле даже «объективному» мышлению ребенок развивает в себе годам к четырнадцати. Понятно, что об «объективности» говорить всегда сложно. В конечном счете, все, что мы думаем, делаем или чувствуем, мы думаем, делаем и чувствуем по-своему, то есть, субъективно. Но здесь я имею в виду не столько «объективную оценку» как таковую, сколько умение подростка хотя бы отчасти дистанцироваться от собственной позиции, умение оценить ее — себя и свое поведение — со стороны. Пусть не со всех сторон, но, по крайней мере, не только с одной своей колокольни. Казалось бы, такая мелочь, а ух какая грандиозная штука и дорогого стоит. Но эти навыки надо воспитывать и тренировать.
В этом возрасте ребенок уже способен рассуждать «на уровне гипотез». Он может предлагать гипотезы, оценивать их, проверять: «Давайте предположим просто в рамках обсуждения, что…» И дальше начнется это самое обсуждение. Ребенок помладше, оказавшись в такой ситуации, будет все время «скатываться» в конкретные суждения, и ни анализа, ни проверки теоретических гипотез тут ждать не приходится. С подростком дело обстоит иначе, он уже может думать о тех или иных абстрактных явлениях, которые не имеют под собой некой осязаемой основы. Он начинает рефлексировать свои собственные мысли, то есть не просто их «думать», но и оценивать, подвергать сомнению, разочаровываться в них, он худо-бедно критически относится к собственным чувствам. Само же его мышление начинает подчиняться формальной логике.
Наконец, к шестнадцати годам мышление ребенка уже целиком и полностью определяется его, уже очень богатым к этому моменту, социальным опытом. Подросток переживает тот кризис, который в чем-то напоминает знаменитый «кризис трех лет». Он начинает замечать двойные смыслы, понимать так называемый бэкграунд. Например, он может понять, что такое «показуха», и начинает, к нашему — родительскому — несчастью, видеть ее во всем. Это для него повод усомниться в правильности мира взрослых, который весь стоит, как ему кажется в этот момент его жизни, на этом шатком фундаменте: двойная мораль, двойное дно и так далее. Мы говорим комплименты, чтобы понравиться, но не потому что так думаем. Мы говорим не то, что думаем, но то, что хотят от нас услышать. Мы пытаемся быть милыми, хотя нам человек не очень нравится. Ребенок начинает считывать эту двойственность поведения взрослых, не вполне, правда, осознавая, что ведет себя ровно таким же образом.
