Читаем без скачивания Записки музыканта - Альваро Кункейро

— Сыграйте, пожалуйста, хоть одну валентину, господин музыкант, — попросил мсье де Нанси.

— Сыграйте, чтоб я забыл обо всех своих невзгодах, господин музыкант, — поддержал просьбу палача дворянин из Кельвана, — ибо обретенная нынче утром новая плоть кажется мне тяжеловатой.

— В первые дни создается такое впечатление, что у тебя новый камзол и рубашка из грубого полотна, — подхватил нотариус.

— Так пусть будет валентина, друг мой, — добавила мадам де Сен-Васс.

У нашего музыканта появилось мягкое туше, и все, что он исполнял, звучало очень лирично. Он сыграл и валентину, и очень модное в то время итальянское рондо синьора Россини; и то, и другое играл на бис по просьбе доктора Сабата.

— Если бы у этого рондо были еще и слова, — сказала мадам де Сен-Васс, — я бы наверняка прослезилась.

Карета бойко катилась по дороге на Ростренен, который расположен на реке Скорф, извивающейся по лугам, в зимние месяцы наполовину затопленным. Когда вдали показались башни замка Ростренен, карета снова свернула с большой дороги на проселочную, изрядно запущенную, которая, огибая луга, скрывалась в живописном лесу у селения Гутик, а по бокам ее густо рос ольшаник. Остановились на лесной прогалине. В тех местах особенно заметно было, что по этой дороге давно уже никто не ездил, ибо колея поросла дикими травами и кустарником. На поляне бил из земли чистый ключ, рядом с которым стояла старая хижина.

— Господин музыкант, кто не спит ночью, отсыпается днем, — сказал Куленкур, похлопав по футляру бомбардина. — В этой хижине мы прекрасно проведем сиесту.

— Разве мы не собираемся объехать всю Бретань? — спросил наш музыкант.

— Как настанет ночь, мы пожуем куропаток в пряном соусе в саду у дома приходского священника в Каре.

Мамер распряг лошадей, и они принялись щипать траву на поляне у родника, а вся компания зашла в хижину, где земля была устлана ржаной соломой; все расположились, как кому хотелось, и музыкант устроился рядом с дамой; мадам де Сен-Васс завернулась в фиолетовую накидку, которая очень ей шла.

Куленкур, набросив на лицо черный шелковый платок и закутавшись в плащ военного покроя, сказал:

— Ну, до вечера.

Мадам де Сен-Васс закинула руки за голову, рукава ее поплиновой блузки закатались, и белизна рук слепила глаза музыканту. Надо сказать, что воспитавшая его артиллеристка с детства подстригала ему ресницы, чтобы лучше росли, и теперь они были длинные и черные, и де Крозон, засыпая, думал о том, что, стоит ему чуточку поднять голову, его ресницы будут щекотать мадам чуть ли не под мышками. Мысль о таком приключении вызвала на губах его блаженную улыбку, с которой он и уснул. И снилось ему, что живет он вместе с мадам в яблоневом саду возле Кельвана и что та выщипывает его ресницы, чтобы вшить их в корсет. И ему это было приятно.

I

Карета катилась по пустошам в окрестностях Эльгоата, дорога была грязная, и музыкант, попросив разрешения у Мамера Хромого, взобрался на козлы, ему нравилось смотреть, как лошади разбрызгивают копытами воду из луж. Он уже привык к вольной жизни без забот и хлопот. Сейчас он наигрывал на бомбардине марш, сочиненный утром того же дня, и ему казалось, что лошади бегут в такт музыке. Дорога шла под гору, к броду через быструю и чистую речку Ольн, Мамер притормаживал, и карету догнал юноша верхом на першероне; он ехал босой, одет был в старый выцветший плащ, но на голове красовалась новенькая треуголка военного образца; юноша твердой рукой натягивал удила, сдерживая горячего нормандского скакуна. К седельной луке были приторочены два запасных пистолета. У юноши было открытое лицо и ясные глаза, сиявшие радостью, словно он впервые в жизни отправился в путешествие. Поравнявшись с каретой, молодой человек заглянул в окно и очень вежливо поздоровался на самом чистом бретонском наречии, потом спросил по-французски:

— Ваши милости едут на свадьбу мадемуазель де Туль-Гулик?

— А за кого же выходит замуж моя племянница? — полюбопытствовал полковник де Куленкур.

— Да хранит ее Господь! Она выходит за торговца зерном из Аллана.

— Что же, в Бретани не нашлось достойных ее дворян?

— О, если бы ее только отдали! — с горечью промолвил юноша и, обменявшись взглядом с мадам де Сен-Васс, которая понимающе и сочувственно улыбнулась ему, пустил коня в галоп и помчался к броду; на середине реки, где вода была поглубже, конь поднял кучу брызг.

— Этот молодой человек влюблен в вашу племянницу, господин полковник! — сказал господин де Нанси.

— Девица стоит того! А на свадьбе к столу наверняка подадут индюка с печеными яблоками под бешамелью!

— Так, может, поехать туда и подкрепиться? — предложил нотариус.

— Это было бы все равно что обратить воду в вино, как это сделал Господь наш в Ханаане, — ответил полковник, принявший предложение нотариуса всерьез. — Как мы можем отправиться в Туль-Гулик, если мы едем в Динан посмотреть на гильотину?

Дорога из Каре в Генгам, где наши путники должны были остановиться на ночлег, проходила среди густых кустарников и заполненных мутной водой болот, которые кое-где пересекали дорогу, к великой радости де Крозона, уж очень ему нравилось смотреть, как кони копытами разбрызгивают и вспенивают воду. Никогда он не чувствовал себя таким молодым, никогда мир не таил в себе для него столько новых захватывающих впечатлений. Конечно, все его спутники были мертвецами, осужденными влачить тяжкие цепи, но с ним они обращались так вежливо, будто читали по книге, содержащей свод правил хорошего тона. Когда музыкант узнал, что его выманили из дома лишь затем, чтобы дворянин из Кельвана прослушал несколько пьес, перед тем как упокоиться в могиле, он немало перепугался, однако ведь этот дворянин и на самом деле не пожалел завещать ему яблоневый сад, словно догадавшись, как нашему музыканту нравятся холмы, с которых открывается вид на всю долину реки Блаве. Да к тому же именно в этой компании музыкант узнал, что слава о его искусстве разошлась за пределы Бретани: доктор Сабат рассказал, что в Авиньоне, на постоялом дворе возле моста, повстречал он однажды некоего аббата с Атлантического побережья Бретани и тот поведал ему, что в Бретани похороны стали особенно пышными в тех случаях, когда хору младших братьев Ордена францисканцев аккомпанирует на бомбардине какой-то музыкант из Понтиви. И этим музыкантом был он, Шарль Анн де Крозон. Полковник, человек гордый и властный, обращался с ним любезно, точно с собратом по оружию на собрании военачальников, а когда узнал о планах нянчившей Шарля артиллеристки, стал называть его «господин офицер королевского Наваррского полка» и при этом вскидывал руку к треуголке. Мадам де Сен-Васс держалась с музыкантом приветливо и ласково, вела с ним долгие увлекательные беседы, отвечала взглядом на взгляд, строила милые гримаски, и музыкант всегда подавал ей руку, когда она выходила из кареты или садилась в нее, а иногда даже брал за талию, чтобы поддержать понадежней. Мадам стирала ему носовые платки, которые благодаря щедрости господина де Нанси быстро становились коричневыми, а он затем привязывал их к ореховому прутику и, высунув в окно кареты, держал на ветру наподобие штандарта, чтобы они просохли. Токката стала у него быстрей и мягче, чего раньше ему добиться не удавалось, поначалу кортезины и контрдансы все равно звучали в его исполнении как церковная музыка, а рондо больше походило на затейливый погребальный марш, нежели на что-нибудь другое. Нотариус, у которого глаз был остер, как у лисицы, после исполнения каждой серенады говорил: