Читаем без скачивания Записки музыканта - Альваро Кункейро

Полковник встал со скамьи и, положив обе руки на эфес шпаги, заговорил спокойным голосом, в котором, однако, слышались нотки радостного возбуждения.

— Под другим навесом и в нижнем этаже башни, где когда-то размещалась кухня, — сказал он, — сейчас находятся девять шуанов[35] под началом моего кузена Дю Гранна, они забрались в эту глушь потому, что на рассвете по дороге из Сен-Бриё в Морле республиканцы повезут две пушки, их-то эти бретонские дворяне и хотят отбить, пустив в ход ружья и шпаги. Если бы я не был мертвецом, то, как самый высокородный из всех здесь находящихся, взял бы командование на себя.

Сказав это, он гордо выпятил грудь. Кончиком ножен провел на земле черту, обозначив ею большую дорогу, справа от нее очертил кружок — это был лес, а слева — еще один кружок, чтобы обозначить место, где они находились, и объяснил, что шуаны устроят засаду в лесу, а он, дворянин из Кельвана и господин де Нанси поскачут на конях навстречу республиканцам, отвлекая внимание от притаившихся в засаде шуанов; тем временем музыкант и доктор Сабат, спрятавшись в траве, поднимут шум: доктор будет стрелять из пистолета, который одолжит ему один из шуанов, а музыкант заиграет какой-нибудь быстрый марш, чтоб это было похоже на звуки боевой трубы, подающей сигнал к атаке. Мадам де Сен-Васс и другие будут под навесом дожидаться участников сраженья.

— А что же я? — обиженно спросил нотариус.

— В бою нотариальное свидетельство не требуется, господин Плеван! — загремел дворянин из Кельвана; ему наконец удалось вывинтить шпагу из трости, и теперь он воинственно размахивал стальным клинком, сверкавшим даже при слабом свете блуждающего огонька, бывшего пикардийца Ги.

И тут трижды прокричала сова. Полковник со своими воинами вышел в поле, музыканту и доктору Сабату указал невысокий, поросший травой холм, на вершине которого рос каштан с искривленным стволом. Шуаны сели на коней, Дю Гранн прихватил с собой и волкодава, посадив его на круп своего коня. Полная луна стояла уже высоко, и видно было как днем. Поднялся ветер, в Бретани при полной луне всегда ветрено. Говорят, ветер поднимают мертвецы: в этот час они особенно резво носятся по полям. Сабат, получив пистолет, направился к холму по пастушьей тропе, музыкант последовал за ним. Они увидели, как по полю поскакали полковник и его соратники, а шуаны исчезли в лесу. Было договорено, что условным знаком будет крик совы — дважды — и протяжный свист. Придя на холм, Сабат ловко взобрался на каштан, а де Крозон спрятался в траве, присев на футляр с бомбардином.

— Вон они! — прошептал Сабат.

В лесу дважды прокричала сова и раздался протяжный свист. На дороге защелкали выстрелы. Сабат выстрелил в воздух, как ему было приказано, а де Крозон заиграл охотничий марш, который слышал в детстве, когда его отец отправлялся охотиться на дикого вепря в Геенне. Играя, машинально поднялся во весь рост. На дороге, где шла пальба, вдруг взметнулся столб пламени и прогремел оглушительный взрыв. У леса хлопали одиночные выстрелы.

— Должно быть, разнесло зарядный ящик, — пояснил доктор Сабат, слезая с каштана, так как у него кончился порох.

На скелете одной из лошадей подскакал дворянин из Кельвана со шпагой в руке.

— Vive le Roi![36]

— Ну как? — спросил Сабат.

— Шуаны покатили пушки по старой дороге.

Подъехали на конских скелетах Куленкур и господин де Нанси.

— Прекрасная стычка, господа! — прокричал полковник, салютуя соратникам шпагой, и со смехом добавил: — Надо отдать вам должное, господин музыкант, охотничий марш был великолепен! Можно было подумать, что это маршал де Тюренн форсирует Рейн!

— Кое-что и я сделал, — заявил господин де Нанси.

В ходе сраженья он срезал веревку от колодца и, подскакав поближе к противнику, сделал петлю и накинул ее на шею республиканскому офицеру, затем пустил коня вскачь и поволок бесчувственное тело по высокой траве. Куленкур был шокирован.

— Веревка — не оружие в честном бою, господин лоренский палач!

И сердито погрозил шпагой. Палач бросил конец веревки на землю и ускакал к башне. На перекрестке, где шла дорога на Сен-Мартен, еще слышались отдельные выстрелы.

— А, пока дожидаемся рассвета, нельзя ли еще раз послушать охотничий марш? — попросил дворянин из Кельвана.

Музыкант подошел взглянуть на убитого. Это был тот самый молодой человек в новенькой треуголке, который утром обогнал карету у брода через Ольн. Труп был истерзан, так как долго волочился по траве.

— Нам, мертвым, не разрешается хоронить покойников, — сказал полковник, спешиваясь.

Вдвоем с доктором Сабатом они взвалили труп на остов Гвардейца и медленно направились к башне, меж тем как в небе над горизонтом занималась заря. Убитого положили под навес. Мадам де Сен-Васс тоже подошла взглянуть на него.

— А я-то думала, он на свадьбу едет такой нарядный!

— Он был влюблен, — еще раз подчеркнул нотариус.

— Что на войне, что в любви опасности немало, — философски заметил дворянин из Кельвана.

— Музыкант, — сухо распорядился полковник, — подожгите навес!

Де Крозон послушно взял пук соломы, поджег его с помощью огнива. Навес представлял собой деревянное строение, крытое соломой и сеном, присыпанными сухой землей, — раздолье огню, да еще ветер раздувал этот огромный костер.

— Господин музыкант, играйте похоронный марш, — велел полковник.

Помощник регента понтивийской церкви заиграл траурную мелодию, какую обычно исполнял на похоронах членов своего религиозного братства. Вся компания вернулась к карете — уже наступило утро. Когда музыкант извлек из своего инструмента последние звуки затейливого финала, крыша навеса рухнула, во все стороны полетели искры и горящие щепки. Юноша, еще недавно полный жизни, нашел свою могилу под горящими обломками. Музыкант пошел к своим спутникам, на полдороге его встретил дворянин из Кельвана и дружески похлопал по плечу. Он был уже в дневном обличье.

— Ах, музыкант, слушать тебя приятней, чем наслаждаться любовью в объятьях женщины!

II

Приехав в Динан, наши путники вышли из кареты за церковью Святого Саверия, и Мамер Хромой провел их с черного хода в дом дядюшки Мезидона, старьевщика, который держал свою лавку на Рыночной площади. Дом был двухэтажный, с одним окном и полукруглым, словно церковная кафедра, чугунным балконом по фасаду. Обстановка, собранная старым Мезидоном за долгие годы, состояла из ветхого топчана, покрытого изрядно поношенным синим плащом на желтой подкладке, плетеных стульев и видавшего виды стола с жаровней. На столе стояли бутылка красного вина и выщербленная зеленая глиняная плошка с остатками жаркого из рыбы.