— Я… — Ваня кашлянул, прочищая горло, и начал снова: — Я искал тебя.
Она молчала, словно не слышала его.
— Поднимался к тебе домой. У тебя гости.
Ответ тот же.
Ваня потер лоб, сознавая тщетность своих попыток. Еще минуту назад он был уверен, что сумеет успокоить девушку, разделив с ней боль и обиду. Он готовился вытерпеть ее слезы и заботливо утирать заплаканное лицо. Но то, что он увидел, застало врасплох. Настя опять поразила его тихой отрешенностью, и он не знал, как вывести ее из этого состояния.
В свое время ему помогла Ната. Уже тогда знаток мужской психологии, она насела на Ивана с расспросами; то уговаривала, то угрожала, то профессионально обласкивала, то кричала, что он не мужик, пока в злости Иван не бросил ее на кровать и, в сущности, изнасиловал, мстя за назойливость. Но тогда же ему стало легче, и в конце концов он все рассказал подруге в подробностях, уткнувшись лбом в ее волосы, чтобы она не видела его слез.
При мысли, что он мог так же утешить Настю, живот свело судорогой. Он мог бы. Он знал о любви почти все.
Знал такое, что многим и не снилось. Он мог заставить женщину забыться, окунуть ее в радость чувственности, наполнить новым смыслом жизни. Ни одна женщина не уходила от него неудовлетворенной, даже те, о которых ходили слухи, что они фригидные. В конце концов, Иван начал сомневаться в существовании такого понятия и склонен был забыть о мужской солидарности, сетуя на половой эгоизм собратьев.
И все было бы хорошо, если б не появилась она. И фригидность тут ни при чем. Иван быстро сломил ее природную застенчивость и сдержанность. Ему даже понравилось ее поведение — приятное разнообразие в море сексуальных тигриц. И скоро она заметалась в его объятиях, как птица в силках, в стремлении к развязке. Он не давал ей покоя всю ночь и смеялся, когда она удивленно охала при очередном наступлении… Утром он предъявил ей счет, уверенный и даже гордый тем, что отработал каждую копеечку. Вот когда она стала неприступной и холодной. Она оставила ему маленькие сережки, но так и не вернулась за ними. Неожиданная, очень странная расплата вдруг показала ему в полной мере женское унижение и его собственное ничтожество. Наконец он осознал, как глубоко пал, продавая себя, свое тело; наплевал на свое достоинство и потянул в эту дыру тех, в ком еще теплилась надежда на честные душевные взаимоотношения между людьми.
Ваня не помнил ее лица, не обратил внимания на внешность, но эта девушка стала последней в череде его постельного хобби. Она вселила и укоренила в нем стыд, разбудила и иссушила совесть, и, глядя на серьги, он испытывал к себе отвращение и презрение.
Позже Иван выяснил, что должен был обиходить другую гостью на вечере, а об этой женщине практически никто ничего не знал. Сам он сгорал от стыда при мысли, что когда-нибудь посмотрит ей в глаза еще раз. Но серьги хранил и питал слабую надежду вернуть их владелице и откровенно объясниться. Это и стало причиной его теперешней почти монашеской жизни.
Анастасия походила на ту незнакомку. Ни слез, ни жалоб, лишь отчужденная замкнутость, в которой нет места ни ему, ни его утешениям. Постепенно в нем прояснялась мысль, что его вожделение к Насте идет не на обычном для мужчин уровне — все начинается выше, объединяет сознание, душу, сердце и плоть в единую гармонию любви.
Неужели это и есть любовь? Ведь он до слез переживал разрыв с Леной, но не испытывал к ней и половины чувств, пробуждаемых Настей. Что же было тогда? И что есть сейчас? Только в одном они схожи — обе отвергают его. Лена погналась за деньгами и респектабельностью. Тогда что не нравится Насте? Почему она шарахается от него, как от чумного? Словно чувствует его гнилое прошлое. Или знает? Эта мысль прошибла Ивана холодным потом.
Если Настя узнает, она для него будет потеряна навсегда. Да нет же, успокаивал себя Иван, она не может знать.
Не должна знать!
Они впервые познакомились месяц назад, общих знакомых у них нет. Разве что Юлик, но он сам не знает об Ивановых грехах. Да и вряд ли этот образчик самодовольства будет говорить о других мужчинах со своей любовницей. Настя — любовница?! Господи, нет! Она обманутая, несчастная женщина.
— Совсем запутался.
Ваня поздно понял, что говорит вслух.
На Асю его слова подействовали как взрыв бомбы. Она утратила остатки самообладания и горько, безудержно разрыдалась, словно разлетелась на куски. Иван поднял за плечи согбенную девушку, прижал ее голову к своему плечу, гладя спутанные густые пряди волос. Ей надо выплакать свое горе, и ему впору заплакать.
Она не знала, с чего все началось. Сначала она рыдала, уткнувшись в широкую теплую грудь, и чувствовала лишь тяжелую ладонь да щеку, тершуюся о ее макушку. Потом словно провал, из которого она выплыла, чтобы потонуть в глубоком поцелуе. Тогда рыдания сменились стонами, а желание остаться одной — крепкими мужскими плечами, за которые она цеплялась как за единственное спасение. Ася понимала, что что-то не так, но, утратившая волю и ясную мысль, она отдалась напору чувственности. Ее грудь трепетала под почти забытыми ласками его большой ладони. Ася подалась вперед, чтобы встретить дерзкий язык и вступить в сладостный поединок. С каждым прикосновением губ, с каждым м дрожащей мужской руки на своей коже к Асе возвращались силы, застоявшаяся кровь все стремительнее набирала темп, собирая энергию для естественного взрыва плоти. Никогда еще Ася не испытывала такого всепоглощающего торжества любви. Она томилась мукой и одновременно парила в небесах; тонула в глубоком омуте и купалась в солнечных лучах; задыхалась, но никогда не дышала так свободно и полно.
И когда горячие пальцы коснулись ее между ног в поисках сокровенной сердцевины, когда ее пронизала дрожь в предчувствии взрывной кульминации, лишь тогда действительность обрушилась на нее всей тяжестью. Она поняла, кто ее целует и ласкает, кто рвется познать ее сущность. Нет, не впервые она испытывала такое блаженство и знает уже, что за все надо платить. По прейскуранту.
В один неуловимый миг радость любви превратилась в ненависть насилия, дрожь экстаза — в смертельное оскорбление, томный вздох — в яростный протест. Ася сжала ноги, закрывая ему доступ. Руки, еще недавно обнимавшие шею Ивана, начали отталкивать. Она отворачивалась, желая оторваться от его губ…
Ваня потерял голову. Он никогда не встречал такой безудержной страсти. Бог мой! Да Ната со своим профессионализмом — скромная монашенка по сравнению с Настей, которая не проявила себя и вполсилы. От этой мысли Иван задрожал всем телом. Он с силой прижал девушку к себе, закрыл глаза, зарывшись лицом в ее волосы, чтобы вернуть хоть толику самообладания. Он не должен думать о себе. Эти минуты он посвятит только Настеньке, подарит ей благодатное наслаждение, единственную отраду в жизни, чего бы это ему ни стоило.
