Леди Кэтрин носила на руке обручальное кольцо.
Он наблюдал, как она надевает перчатки на свои изящные руки, и в горле у него стоял непонятно откуда взявшийся комок. Ладно. Странное дело, он и не подумал! Нет, пожалуй, он просто такое не брал в расчет.
Да нет, черт побери, разве не считал он, что она замужем? Частично именно из-за этого, а не из-за злости на самого себя он набросился на нее тогда с попреками. Он заставил себя отвесить неловкий и чопорный поклон.
– Мое почтение, леди Кертон, мое почтение, леди Кэтрин, – холодно проговорил он. – Приятно было увидеться.
Наконец он сумел поймать ее взгляд и не увидел в нем ничего, кроме глубокой и неприкрытой ярости. Если бы взглядом убивали, то глаза леди Кэтрин не замедлили бы отправить его прямехонько на толстый ковер гостиной его светлости. Как будто боясь заразиться, она, шелестя юбками, обошла его по нарочито большой дуге, вздернув подбородок, метнула в него напоследок еще один взгляд, который недвусмысленно отправлял его ко всем чертям, и направилась к двери. После такого обращения де Роуэн мог бы оскорбиться до глубины души. Однако, к собственному ужасу, все, на что он оказался способен, – не сводить глаз с ее чувственного рта и вспоминать вкус ее губ.
Четверть часа спустя де Роуэн почти с облегчением вошел в библиотеку Гарри, вид которой говорил о том, что его светлость пользуется ею так же редко, как и своими умственными способностями. Гарри прихватил с собой из гостиной два стакана и графинчик.
– Бренди не желаете, де Роуэн? – предложил он, направляясь к креслу.
– Нет, благодарю, ваша светлость, – покачал головой де Роуэн.
Гарри издал глубокий и утомленный вздох и уселся за письменный стол.
– Полагаю, что мне самому не помешает, – рассудил он, бросив исполненный сожаления взгляд на графин с бренди.
Старший брат Сесилии отличался крупным, грубоватым телосложением, склонным к полноте, с ранними залысинами по обеим сторонам лба. Ему было около тридцати. Поставив бокал на стол, он повернулся к де Роуэну:
– Ну что ж, перейдем к делу, сэр. Полагаю, все думают, что я слишком безмозглый, чтобы понимать, чем все случившееся грозит, – удавленная Джулия и все такое. Я не тупица и не хуже других понимаю, что дела мои чертовски плохи.
Де Роуэн в легком удивлении поднял брови:
– Вы что, убили ее?
Гарри Сэндс с кривой усмешкой покачал головой:
– Де Роуэн, между Джулией и мной произошла отвратительная ссора. Конечно, слово за слово – ну, я и наговорил лишнего.
– Вы угрожали ее убить?
– Нет. – Гарри смутился. – Если более точно, то я грозился выбросить ее из нашей театральной ложи ... как я там сказал? Да, «в партер к поганой черни, где тебе, стерве, и место».
Де Роуэн с трудом подавил ухмылку в ответ на неожиданное для Гарри остроумие. Если·хотя бы половина историй, которые ему доводилось слышать о леди Сэндс, оказались правдой, тогда слова ее мужа недалеки от истины.
– Ваша светлость, начните с самого начала, – спокойно предложил де Роуэн. – Расскажите мне точно, что произошло тем вечером. Я приложу все усилия, чтобы слова ваши остались в тайне.
Гарри насмешливо фыркнул и залпом допил остатки своего бренди.
– Не морочьте себе голову, де Роуэн, – посоветовал он и уставился в пустой стакан, который, продолжая держать в руке, прижал к жилету. – Про Джулию всем все известно. Но я, что сумею, вам расскажу.
Рассказ Гарри вполне совпадал с показаниями, которые снял Сиск у камердинера и кучера его светлости. В тот день Гарри проспал допоздна, большую часть дня провел в своем клубе, потом отобедал с приятелями. Потом, не зная, чем бы еще заняться, он, по недолгом размышлении, отправился в «Друри-Лейн», где у него, завзятого театрала, всегда была заказная ложа.
Он и не подозревал, что его жена тоже придет в театр, до тех пор, пока не узрел, как она высаживается у театрального подъезда из незнакомого ему экипажа. Укрывшись за одной из колонн портика, он увидел, как леди Сэндс обернулась, что-то сказала кому-то внутри кареты (в этом месте рассказа де Роуэн заметил, как у его светлости покраснели кончики ушей), а затем потрясенный Гарри униженно лицезрел, как его жена еще глубже наклонилась в карету и пылко поцеловала сидевшего внутри мужчину. По словам Гарри, он и публика вокруг стали свидетелями скандально-вызывающего пренебрежения этикетом. Де Роуэну пришли на ум более резкие и грубые слова. По правде говоря, он не очень-то одобрял установившуюся моду, которая позволяла замужним женщинам выезжать в свет в сопровождении мужчин, которые не назывались их мужьями. И хотя к любовным историям, в которых соблюдалась осмотрительность, в определенных кругах высшего света относились вполне терпимо (еще одна мода, с которой не мог мириться де Роуэн), целовать открыто на публике мужчину далеко выходило за рамки приличия.
– И что вы тогда сделали? – ровным голосом поинтересовался де Роуэн.
Гарри тяжело вздохнул.
– Я вошел в театр, сел на свое место и стал ее дожидаться. Она поднялась в ложу чуть ли не следом за мной. Вид у нее казался чертовски странным. Она явно пребывала не в себе. И тут она увидела меня. Я потребовал у нее ответа, с кем она приехала. Само собой, Джулия рассмеялась мне в лицо. Я стал ей угрожать, сказал, что не позволю наставлять мне рога теперь уже прилюдно. Она снова расхохоталась и сказала такое! Мне стыдно признаться, что моя жена знает такие слова. В антракте я, скорее всего, выпил чуток лишнего. Боюсь, я вышел из себя. Наверное, принялся орать на нее. Она набросилась на меня, стала бить по лицу и царапаться как безумная.
– Свидетели были? – перебил его де Роуэн.
Гарри неопределенно пожал плечами и принялся рассеянно вертеть в руках лежавшее на столе пресс-папье.
– Свет в зале уже потушили, но кто-то послал к нам в ложу билетера – узнать, не нуждаемся ли мы в помощи. Было понятно, что имелось в виду. Я ужаснулся и тут же ушел.
– Что вы делали после театра?
– Как что? Сразу приехал сюда домой.
– Что вы делали, когда вернулись домой?
– Что я делал, когда вернулся? – На лице у Гарри неожиданно проступило изумление, и он огляделся вокруг как бы в поисках ответа. – Ну, полагаю, я посидел в гостиной, пропустил стаканчик и пошел спать.
Де Роуэн поднял глаза от своих записей. Нотку неуверенности в голосе Гарри он не упустил.
– Вы, значит, полагаете?
У Гарри вновь покраснели кончики ушей.
– Нет, я не уверен. Я пропустил стаканчик. Потом поднялся к себе в спальню.
Теперь Гарри Сэндс лгал.
Уверенность пришла ниоткуда и сразу, подобно яркой вспышке молнии. Порой такое с ним случалось, и де Роуэн всегда предпочитал доверять своему чутью, которое еще ни разу его не подводило.
