– Дерзкий мальчишка! – прошипела София. – Я хочу, чтобы ты мне помог! Ты мне нужен!
– Ты хочешь, понятно, – спокойно ответил ей внук. – Но при всем моем к тебе уважении, бабушка, из того, что я могу дать, тебе не нужно ровным счетом ничего. Твоя репутация всегда шла, идет и будет идти впереди тебя. А у меня другие обязанности. Отчего бы тебе не потолковать с Трамблом? Он замечательный управляющий, намного лучше во всем разбирается, чем я.
София Кастелли на протяжении всего разговора судорожно сжимала в кулаке салфетку. Теперь она отбросила ее в сторону и раздраженно стукнула кулаком по столу, да с такой силой, что фарфоровые чашки жалобно зазвенели.
– Матерь Божья, Максимилиан! Тебе давно пора взять штурвал в свои руки! Хватит, идеалистов в нашей семье было предостаточно! Не пора ли положить конец бессмысленным жертвам во имя равенства и свободы?
У де Роуэна возникло такое чувство, будто сердце у него в груди вдруг взяло да и остановилось. На этот раз она зашла слишком далеко.
– О чем ты говоришь?
София больше не могла сдерживаться.
– Я говорю о том, что ты такой же упертый, как и твой отец! И конец у тебя будет точно такой же!
– То есть как у моего отца, так? – прошипел де Роуэн, вдруг обретая ледяное спокойствие. – Ты имеешь в виду именно его кончину? Если так, то поостерегись.
Старуха едва заметно подалась назад.
– Я сказала именно то, что сказала, дорогой внучек, – прошелестела она угрюмым шепотом. – Торговые дела и политика придуманы для вероломных компаньонов; твой отец узнал о них слишком поздно, да упокоит Господь его душу.
Она машинально осенила себя крестным знамением.
Странно, но ее жест ничего, кроме раздражения, у де Роуэна не вызвал.
– Простите, мэм, но мой отец занимался виноторговлей, а не купеческими делами.
Донна София с такой силой стиснула губы, что они аж побелели.
– Когда он лег с моей дочерью на брачное ложе, то стал купцом. Таким был наш уговор. Моя безрассудная Жозефина надумала в него влюбиться, и мы заключили сделку: его многочисленные виноградники в Европе и мой миланский торговый дом по экспорту. Могучий союз, что и говорить! И все делалось ради тебя, ради твоего будущего!
– Тогда кому-то не удалось объяснить все это бонапартистам, не так ли? – ответил де Роуэн, озлобленно тыкая вилкой в стоявшую перед ним миску с салатом. – В противном случае, я просто уверен, им и в голову бы не пришло спалить ко всем чертям наше поместье и виноградники.
Старушечий кулак еще раз опустился на стол, но уже потише.
– Виноградная лоза вырастет снова, – грустно проговорила София. – Я вот только боюсь, как бы твое сердце уже не умерло. Тебе почти тридцать семь лет, и я тебя спрашиваю: где же твоя страсть? Где жажда жизни? Конечно, ты не преминешь сказать – в работе на благо человечества, вот где! Тогда ты просто глупец. Ты знаешь, что случилось с твоим отцом! Они слопали его и не подавились – и довели мою дочь до того, что она·проплакала все глаза и·раньше срока сошла в могилу. Тебе не кажется, что англичане когда-нибудь точно так же слопают и тебя? для них ты чужак, внук, и где ты появился на свет, не имеет значения.
С утомленным видом синьора Кастелли поднялась из кресла.
– Мария, проводи меня наверх. Что-то мне расхотелось есть. Уж лучше закрыться в спальне и голодать до смерти, чем мучиться от горечи в груди.
Задавив на корню все свои рвущиеся наружу душевные волнения, де Роуэн быстро поднялся из-за стола, небрежно бросив салфетку на скатерть.
– Бабушка, простите меня за то, что так часто доставляю вам огорчения. – В порыве чувства он взял ее руку и поднес к губам. – Сердце мое не лежит к коммерции, но будем надеяться, что оно еще не умерло.
Однако синьора Кастелли только что потерпела очередную неудачу и, как всегда в таких случаях, просто сделала вид, что никакого жаркого препирательства не было.
– Я притомилась, внук, – повторила она еще раз. – Пойду поднимусь к себе.
Он смотрел ей вслед, смотрел, как она перешагивает через порог столовой и оказывается в потоке солнечного света, щедро лившегося через широкое венецианское окно. Он вдруг обратил внимание на то, сколько седины появилось в когда-то иссиня-черных волосах его бабушки. Она уже не была хитрой и коварной; она действительно начала стареть. Боже мой, о чем он думает? Она старуха вот уже два десятка лет! И все время без устали бьется за то, чтобы все делалось правильно, по крайней мере, так, как она считала правильным.
Но ведь тем же самым занимается он сам сейчас.
Едва нежные мелодии скрипок наполнили воздух, хозяин дома, лорд Уолрейвен, пригласил Кэтрин на давно ею не исполняемые и уже смутно знакомые танцевальные па вальса. Кэтрин грациозно кружилась по до блеска натертому дубовому паркету в мягком сиянии множества горевших свечей, все время чувствуя теплую ладонь лорда Уолрейвена, уверенно лежащую у нее на талии. Смех, бессвязная болтовня, то и дело раздававшийся звон хрустальных бокалов эхом разносились под высокими сводчатыми потолками зала. Народу толпилось очень много. По всей видимости, бал, что давал его светлость, пользовался неизменным блистательным успехом.
Хотя лорд Уолрейвен сердечно поздоровался с ней, когда их представили друг другу в самом начале празднества, сейчас он казался странно отстраненным. Ведомый неким великосветским чутьем, он танцевал среди других вальсирующих пар с неподражаемым изяществом. Кэтрин вся ушла в то, чтобы не сбиться с шага, и на волнительные переживания у нее уже не оставалось ни нервов, ни сил.
– Леди Кэтрин, вы были так любезны, что предназначили ваш первый танец для меня, – проговорил его светлость наконец после слишком затянувшегося молчания. – Первый вальс я обычно танцую с Сесилией. Сегодня первый бал в этом доме, который она за многие годы пропускает.
Кэтрин постаралась отвести взгляд в сторону, но не смогла. Ее партнер оказался поразительно красивым мужчиной и к тому же одним из самых влиятельных членов палаты лордов. Она чувствовала себя провинциальным ничтожеством из Глостера.
– Я опечалилась, узнав о тяжелой утрате, постигшей вашу приемную мать, – вполне искренне сказала Кэтрин.
– Меня случившееся тоже повергло в печаль, – кивнул Уолрейвен. – Хотя полагаю, что приемная мать не совсем подходит к Сесилии. В конце концов, я старше ее, а она теперь состоит в повторном браке.
Кэтрин с некоторым удивлением посмотрела на него.
– Мне кажется, что семейные узы, ваша светлость, разорвать безвозвратно просто невозможно. Часто даже тогда, когда мы желаем от них освободиться.
К ее изумлению, лорд Уолрейвен от души рассмеялся и увлек ее в очередной водоворот вальса. – Я думаю, что вы, леди Кэтрин, должно быть, очень мудрая женщина.
